Потом Сантро взмахнул лопатой так, что Ерему показалось, будто он на кого-то замахнулся. Вгляделся, нет, Сантро один, но лопатой орудует остервенело.
В зале шум, рев, свист, все сидят красные, возбужденные. Ревите сколько влезет! Давид лупит вовсю Мохамеда Али! «Умереть мне, сынок, за твою правую руку!» Давид может нокаутировать Мохамеда в любой момент, но тянет, собирается мучить его до пятнадцатого раунда. Судья, прибывший из Америки, весь вспотел, он не засчитывает прямые удары Давида, он подкуплен!
Но будь спокоен, Папаша Штамм! Давид в любой момент может нокаутировать османца, но уж позволь ему потянуть с этим до пятнадцатого раунда... До пятнадцатого...
Ерем без устали следит за Арма. Тот с лопатой на плече ходил между рядами лоз, укреплял колья и подводил воду одновременно к десяти — пятнадцати рядам, чтоб потом посидеть почитать.
«Ты водой займись, не место для чтения, — сказал Ерем мысленно Арма, — что проку в чтении-то?..» — И почувствовал, что неискренен, он не против чтения. Просто хочется ему, чтобы Арма с блестящей лопатой на плече показался еще раз... Неплохой он, в общем-то, парень; в голове у него, правда, много всякой чуши... Да нет, неплохой парень... И отец у него был грамотный, умный, жаль, что молодым в землю ушел, бедняга... Да, жизнь... Сегодня ты есть, завтра тебя нет... Ты как сон ночной — мелькнешь, и нет тебя.
Ерем снова заметил вдруг среди зеленых лоз блестящую лопату Арма.
«Скажу Варосу, чтоб он с ним дружбу не рвал...»
А старую Занан Ерем не отыскивал взглядом и даже рад был, что старуха затерялась среди лоз. А когда Занан время от времени попадалась ему на глаза, Ерем внушал себе, что это ворох травы на дороге или перевернутая корзина, и тут же отводил взгляд...
«Тебе считанные дни осталось жить на земле, что ты надрываешься? Дают ведь тебе пенсию, ну и живи спокойно... — И прервал себя: — Пусть живет подольше, бедняга, умирать несладко... А я боюсь смерти», — вдруг осознал Ерем и в страхе обернулся.
Потом он увидел «виллис», выехавший из поселка, киракосяновский «виллис», и вдруг непроизвольно подтянул пригревшуюся на солнце больную ногу. И разозлился на себя за это: «Чего я дергаюсь? Да он и не собирается сюда, — хотя в душе был рад, что Киракосян не едет в Бовтун. — Ну да, приставил к садам сторожа, чего ж ему самому тут делать? — И в нем шевельнулось нечто похожее на гордость, когда он вспомнил приказ о своем назначении, подписанный директором и украшенный печатью. — Пусть приезжает Киракосян, добро пожаловать...» — передумал Ерем.
Навстречу «виллису» неслась легковая машина, и «виллис» замедлил ход, уступил дорогу, да, да, уступил, Ерем это увидел отчетливо, и это ему пришлось по душе, он улыбнулся — о таком автомобиле Ерем мечтал и однажды-таки он увидит его возле своих дверей и покатит на нем в оставленное село... Сколько лет прошло, как они переселились?.. Машина остановится возле Сторожевого Камня, Ерем спокойно выйдет из машины, торжественно со всеми поздоровается, потом односельчане один за другим подойдут, пожмут ему руку... И недруг его Сарибек подойдет...
И вдруг возникло странное желание, от которого дернулась у Ерема больная нога и заиграло веко... Захотелось ему, чтобы пришла весть о том, что Сарибек, его бывший сосед, богу душу отдал... И Ерем надел бы новый костюм, взял в руки палку (с какой городские старики ходят), сел бы в машину возле Вароса и поехал... Вот останавливается машина возле дверей Сарибека, там толпится народ, сын открывает дверцу машины, и он, Ерем, медленно, с трудом (ведь он болен) выходит, молча кивает бывшим односельчанам головой, и люди перед ним расступаются, а он снимает кепку и со скорбным видом входит в дом...
— Бедный Саро... — Ерем вдруг очнулся. Машина уже уехала, а взгляд Ерема все еще был прикован к повороту сверкающего на солнце шоссе.
Ерем потер ладонью глаза и вдруг обнаружил в них слезы... Он плакал над кем-то... Над кем, над Сарибеком?.. Над чьим остывшим лбом лил он слезы?.. А рука невольно потянулась к своему лбу, но Ерем резко отдернул ее, рассердился на себя за глупые слезы, но они, горячие, все капали, капали...
— Артуш, сынок, ты что дорогу поливаешь? — Марухян продолжал называть всех сынками.
Вода обогнула ряды виноградных лоз и теперь бежала к оврагу, а Артуш стоял, опираясь на лопату и покачивая головой. «Лучше б мне сдохнуть, лучше б мне сдохнуть... То, что дочь моя обручилась, я от других узнаю! Лучше б мне сдохнуть... Для кого я живу? Для детей своих я давно умер... Оставил семью, колесил столько лет по свету и ни разу не раскроил себе глупой башки, и ни разу не спросил себя: дурак, зачем тебе все это?..»
— Дурак, — произнес Артуш громко и стиснул зубы.
— Каро! — звала Занан, как ей казалось, громко, в руках она держала несколько персиков.
— Что тебе, Занан? — сердито спросил бригадир.
— Пусть персики возьмет, ему получше питаться надо...
— Да ел он уже, Занан, ел, — Марухян взял персики, бросил в ящик и отыскал взглядом Каро.
