— Э-ге-гей!.. Всем мужчинам села собраться на площади! Приказ такой! Всем мужчинам...
Собрались. Там их уже поджидали аскеры во главе с офицером. Он остановился возле небольшого камня, медленно и недобро оглядел толпу и сказал:
— Кто освободил фидаев, пусть выйдет вперед.
Миро не вышел.
Офицер повторил приказ, подождал. Никто не вышел. Тогда он плюнул на камень и, показывая на плевок, сказал:
— Как только этот плевок высохнет и если к тому времени злодей не объявится, всех расстреляю.
Сказал спокойно, не повышая голоса. Было ясно, что он умеет выполнять свои обещания.
Аскеры, стоявшие в ряд, подняли ружья и взяли толпу на прицел. «Один, два, три, четыре... Двадцать пять аскеров против села Горцварк с его тремястами мужчинами, — подумал Миро, глядя на турок. — Расправиться с аскерами ничего не стоит, если дружно взяться. Но страшно... Придет армия, и тогда одному всевышнему известно, во что это обернется...» Он незаметно потянул Даво за рукав.
— Дядя Даво, у тебя есть ружье...
Остальное досказал взглядом. Даво понял его, он нагнулся и прошептал что-то на ухо своему внуку. Тут вмешался староста Мигран, стоявший по другую сторону от Даво:
— Даво, подумай о своем завтрашнем дне.
И лихорадочно стал гадать: будет — не будет этот день, будет — не будет, будет — не будет... Ничего не получалось: ни «да», ни «нет».
Потом Ован пододвинулся к деду Аруту.
— Арут, слушай меня: ты, я и еще пять-шесть таких же стариков снимем шапки, покажем седину — может быть, сжалятся, а?
Дед Арут отказался, Хетум сразу согласился, Срке был против. Разговор о седине дошел до Адама и вернулся назад, тот все раздумывал: стоит — не стоит, стоит — не стоит, стоит — не стоит... Получалось ни «да», ни «нет»...
Еще одна новая мысль: аскеры были гостями старосты Миграна, ему и говорить с аскерами: мы, дескать, тут ни при чем, кто знает, может быть, сами товарищи фидаев ночью сошли с гор и освободили. Староста отказался, Тонапет соглашался, но Тонапету не положено, у него голова не седая, он еще молод. И пришлось отказаться от мысли вступать в переговоры с аскерами...
Село Горцварк не пришло к единому решению.
Староста Мигран, потирая взмокшие ладони, прохрипел:
— Джанум, кто виноват, пусть поскорее признается! Плевок высыхает!
Даво зарычал на него:
— Лучше бы ты разбил себе голову об камень, староста Мигран!
И слова старосты волной разлились по толпе: признается — не признается, признается — не признается...
Миро не стал ждать, пока у кого-то появится еще одна мысль, чтобы опять быть отвергнутой... Он вышел из толпы и зашагал к офицеру...
— Арут, — повернулся к сыну Дзори Миро, — сила людей в их единстве, сынок, ты это запомни. На войне, может случиться, попадешь в трудное положение, и надо будет найти выход из него. Каждый станет говорить свое, уверенный, что прав именно он.
...Лучше, если все будут шагать по слову одного человека, ягненочек, пусть даже этот человек и ошибается. Если остальные будут следовать ему, то, может статься, и ошибка исправится, и станет правдой.
Арут нетерпеливо повел плечом.
— Отец, мы же там не будем воевать каждый сам но себе! У нас будет командир — уж он-то разберется, что к чему.
— Миро, парень прав, — вставил возчик Аро.
— Знаю, сын, — ответил Миро сыну. — Но война есть война, бывает, что и командир ошибается.
— Хо-ха-а! — громко возгласил возчик Аро. — Этот бык вроде как хромает. Наверно, чертов кузнец слишком глубоко вогнал гвоздь, когда подковывал! Это Егор, чтоб ему пусто было, у него дурная привычка: не смотрит, куда вгоняет гвоздь, — болтовней занят!
А колеса все так же размеренно вертелись, вертелись, и клубок воспоминаний Дзори Миро все разматывался.
«Село Горцварк не сумело прийти к единому решению, и вместо Мшеци Левона и Слухци Шагена забрали меня...»
Погнали по горам, по бездорожью, нещадно били плетьми — Миро искусал себе губы, чтобы не кричать от боли. Возле одного родника аскеры сделали привал. Разложили снедь на траве и стали ждать — попросит поесть или нет. Миро не попросил. Аскеры швырнули ему кусок черствого хлеба — его надо было живым доставить в Диарбекир, представить как пленного фидая: надо было доказать свою преданность всесильному вали.
В Диарбекире его три дня продержали в тюрьме, затем повели к вали. Тот приказал развязать ему руки, предложил сесть. Миро не ожидал такого приема и был несколько удивлен. На всякий случай остерегся сесть.
— Садись, садись, — улыбнулся вали. — Мне нравятся такие храбрецы.
«Спасибо, ага, — мысленно съязвил Миро, — твоими устами глаголет святое евангелие...» Но все же сел.
— У меня здесь есть друг один, твой земляк, — заговорил вали, — Мхо из Тагаванка. Ты знаешь его?
«Мхо из Тагаванка?..» Миро пытался вспомнить, кто этот Мхо.
— Не знаю такого, эфенди.
— Ну, ну, не бойся, говори! Я очень люблю Мхо. Ты должен его знать. Это мой близкий друг, и ради него я мог бы тебя освободить...
