К зиме, вконец измотанные, добрались до Тагаванка, где жил Мхо, остановились в его доме. До Горцварка оставалось еще два дня пути, но тут за одну ночь нагрянула зима, и земля побелела, будто очищенное яйцо. Но, признаться, не зима была повинна в том, что Миро надолго задержался в гостеприимном доме Мхо из Тагаванка. Тому была иная причина: полюбилась ему Хандут, сестра Мхика. А с нею вместе полюбил он всех домочадцев Мхо, и само село Тагаванк, и всех тагаванкцев от мала до велика...
Хандут!.. У нее были ясные и пугливые глаза, как у серны с Маратука. Она издали смотрела на Миро, но стоило встретиться их взглядам, как Хандут испуганно убегала прочь...
Ни Мхо, ни жена Мхо — Алмо, ни мать Мхо не знали про эту любовь. Знал только он сам, и это было мучительнее всего: любовь вошла в сердце как заноза, от которой оно болело и днем и ночью, лишая Миро сна и покоя... И едва запахло весной, еще снег на полях не стаял, как Миро попрощался со всеми и, перемахнув через горы, вернулся в родной Горцварк. Там уже давно по нему панихиду справили — и теперь, увидев, ахнули. Все село повалило с поздравлениями в дом деда Арута.
А через неделю к ним постучался турок. Никто из горцваркцев не знал его. И Миро не знал. Турок сказал, что его зовут Османом, сказал, что любит смелых людей. И еще он сказал: «Я твой брат, Мыро». Приняли турка радушно, зарезали у его ног барана, угостили на славу и с почетом проводили. Уехал Осман, а через два дня опять вернулся и опять сказал: «Я твой брат, Мыро». Опять его приняли, опять зарезали барана у его ног, с почетом проводили до околицы села, и тут Осман сказал:
— Мыро, сколько золота ты отдал вали?
— Нисколько, — сказал Миро, — я золота не давал.
— Мыро, — сказал Осман, — я твой брат, Мыро, ты не должен обманывать меня. Вали своих пленников обменивает только на золото, Мыро, я это знаю. Ты не должен меня обманывать.
— Не давал я ему золота, — сказал Миро, — откуда у меня золото, чтобы давать вали?
Осман отъехал, снова вернулся, снова отъехал, опять вернулся и опять спросил:
— Мыро, сколько золота ты дал вали?
— Не давал я ему золота, — сказал Миро.
— Мыро, ты не должен меня обманывать, Мыро, — сказал Осман.
— Не давал я ему золота, — заорал на него Миро.
Осман уехал, на этот раз, должно быть, навсегда, но так и не поверил, что вали отпустил брата Мыро без выкупа. Вот ведь какой недоверчивый этот Осман...
А Миро остерегся сказать, что вали получил золото от Мхо из Тагаванка...
— Миро, похоже, что осень в этом году будет ранней, — высказал предположение возчик Аро. — Да и зима вроде как наступит раньше обычного. Как бы деревья не прихватило заморозком. Сказано ведь, беда одна не приходит. А тут вон какая беда — война...
Дзори Миро не ответил. Слова об осени напомнили ему другую осень...
Той осенью дед Арут и Хумар маре поехали в Тагаванк — высватать Хандут.
Той же осенью справили свадьбу.
Теплая стояла осень, мягкая. Под вечер, когда солнце только что зашло и багряная заря окрасила вершину Маратука, зурначи Игит уже стоял на плоской крыше дома и играл на своей зурне. Парни лихо плясали, в круг входили все новые и новые танцоры.
— Гей-гей, гей-гей, ге-е-й...
— Ге-е-ей!.. — дружно возглашали танцоры вслед за Аракелом, перекрывая визгливые звуки зурны.
Голоса поющих эхом отдавались в Нкузасаре, рокотали в Масрадзоре:
— ...Э-э-э-й!
Наискосок через грудь и спину Миро тянулась широкая шелковая лента — традиционная повязка жениха. Она играла всеми красками, какие только можно найти в этой благословенной богом долине: желтый и багровый — с Нкузасара, синий — с Цовасара, зеленый — с крыши родного дома, бело-розовый — с облаков, что несутся над вершиной Маратука, и золотые искринки от осеннего солнца, и еще много-много красок, на которые так щедра земля Сасунская!
Человек двадцать мужчин поехали в Тагаванк за невестой, и толпа, собравшаяся сейчас у дома деда Арута, нетерпеливо ждала их возвращения.
И вот наконец послышалось радостное:
— Едут! Едут!..
Этот возглас разнесся по селу, к дому деда Арута потянулись остальные сельчане. На краю села кузнец Даво, поднявшись на большой щербатый валун, громыхнул из ружья. Горы ответили дружным залпом... Один всадник из свиты невесты вырвался вперед, на полном скаку миновал сельскую площадь, ворвался в круг танцующих, волчком завертелся на месте: отличный был ездок этот Манэ, сын Огана!
Парни прервали танец, взяли урк[21] и поднялись на крышу. «Телохранитель» был Нерсес, он установил урк на крыше. С десяток парней, взявшись за руки, как во время исполнения кругового танца «Кочари», выстроились, готовые защитить флаг, и замерли в ожидании сигнала к началу «боя».
