...Вали улыбался. Он улыбался и говорил, а глаза его сверлили Миро. И Миро не верил ему. Он весь подобрался и напряженно смотрел на вали, на этого улыбающегося вали, сидевшего напротив. Вали наконец перестал улыбаться. Он взял листок бумаги, ручку и стал что-то писать. В комнате они были одни. Можно было наброситься на этого пишущего человека, придушить его, взять маузер и уйти. А там — будь что будет! Терять было нечего...
Он уже знал, что не отступит от задуманного, он уже подался вперед, чтобы половчее оттолкнуться ногами от пола. Вали поднял голову, ласково улыбнулся ему:
— Миро, только не делай глупости... Потерпи. — Он кивнул на бумагу. — Я ведь пишу приказ о твоем освобождении. — Он размашисто подписал бумагу и протянул ее Миро. — Вот возьми и уходи. Да поживей, Мхо ждет тебя за дверью.
Правда это? Ложь? Какая-то ловушка? Миро не знал. Да и раздумывать было некогда: вали приказал уйти — значит, надо уходить.
«Ах, Мхик, Мхик!.. Да благословится память твоя, Мхик!..» Выйдя от вали, он тут же за дверью столкнулся с Мхо — маленьким, востроносеньким, лупоглазеньким Мхо, который быстро подошел и обеими руками стиснул его руку.
— Душа моя, Миро! — И, поднявшись на носках, чмокнул его в щеку. Душа моя, радость моя!.. Ах, какая радость!
Миро обескураженно смотрел на него, не зная, что сказать этому юркому незнакомцу. Его тянуло спросить: «Ты и есть Мхо из Тагаванка? С каких это пор мы с тобой добрые друзья? И что тебя связывает с этим вали? Видит бог, я ничего не понимаю!..»
Но Мхо не давал ему раскрыть рта:
— Уйдем, уйдем из этого страшного места, потом обо всем поговорим.
Семь долгих лет Мхо скитался по улицам Диарбекира в поисках заработка, семь долгих лет таскал на своих щуплых плечах чужие поклажи, спал под стенами городской мельницы, недоедал, недосыпал, по грошам собирал и копил деньги. И к концу седьмого года своей скитальческой жизни скопил двадцать золотых и вот сегодня отдал их диарбекирскому вали в качестве откупных за Миро, а если быть поточнее — как взятку. Вот и вся его «дружба» с вали... На чужой стороне, в чужом городе он увидел своего земляка — связанного, оборванного, истерзанного... Как же было не помочь ему?
— Семилетняя тоска гложет мое сердце, Миро, тоска глубокая, как ущелья в родном Сасуне! По нашим горам и долинам тоскую, по нашим селам, по каждому камню тоскую, по каждому деревцу! Миро, я тоскую даже по волкам в наших лесах, по зверям в наших горах, даже по змеям среди наших скал тоскую, Миро! Увидел тебя связанным — и кровь ударила мне в голову, и в глазах потемнело... И пошел я к вали, чтобы выкупить тебя!
«Ах, Мхик, Мхик!.. Три сотни горцваркцев, согнанных на площадь, не смогли придумать, как бы избавиться от расправы, а Мхо придумал...»
— Арут, сынок, нет на свете ничего сильнее, чем тоска по родному очагу, — сказал Дзори Миро вслух. — И чем дальше ты уходишь от нашего Караглуха, от нашего дома, от нашего ущелья, тем сильнее становится тоска по ним, ягненочек... Тоска — это грусть, светлая, сладкая грусть. И эта грусть... В том ее сила, что несет она в себе нечто такое, от чего человек становится только тверже духом, бесстрашнее...
Арут снисходительно улыбнулся наивности отца, уж он-то знал, что героями становятся люди, которые с детства ничего не боялись, просто не знали, что такое страх.
— Герои, отец, — это особые люди, вот, скажем, Чапаев, Буденный, Камо... — Арут мечтательно вздохнул и добавил: — Вот бы мне быть таким!
Дзори Миро окинул сына ласковым, любящим взглядом.
— Тебе? А почему бы и нет, сынок? Ведь у тебя есть против кого воевать и за что воевать. За свой Караглух, за его горы, реки, поля, вот за эту самую каменистую дорогу, по которой мы едем с тобой. Разве всего этого мало? Ведь родную землю нельзя измерить шагами — у нее нет ни конца, ни края, даже если это деревенька в тридцать домов. Это родина, это мать, а любовь к матери разве можно измерить?
Он умолк и задумчиво уставился на дорогу.
— Вай, мерик[20], вай! — вздохнул возчик Аро. — Как ты думаешь, Миро, долго протянется эта война?
— Нет, Аро, недолго, — обнадежил его Дзори Миро.
— Да услышит тебя небо! Нашему Мхику двенадцать лет, а в метриках написано четырнадцать, в сельсовете напутали.
Дзори Миро круто, всем телом повернулся к нему:
— Твоего сына зовут Мхик?
— Ага. По метрикам — Мхитар, но это неправильно.
— Хорошее у него имя — Мхик, — очень хорошее, — сказал Дзори Миро.
Вместе с Мхо они ночью выбрались из Диарбекира и пустились в дорогу, шли пешком, днем и ночью, не давая себе роздыха, — боялись вероломства вали, знали, что за ним такое водится: возьмет деньги, выпустит из тюрьмы, а потом пошлет за «беглецами» аскеров — и тогда не миновать смерти.
