— С какой радости выпил-то? Должно, пьяный и к Сысою в пристяжку пошел? Не знаешь ты его. Ты поехал с ним один раз… чуть голову не сложил. Вояки… Он на тебе верхом ездить будет.
— Я ж не скотина? То-то… Пьют, бывает, и с горя. Не пил я, мать. Зачем в такую пору глаза туманить. Ну, хватит мокрость разводить. И об начальстве нельзя так… — Игнат лежал, довольный и умиротворенный. Ему было легко, как человеку, разрешившему что-то очень важное и тяготившее его последние дни. — Вот ты все горюешь, — упрекнул он жену. — Я уж и забыл, когда ты смеялась. Да, иду я… нынче, Федосью встрел. На дороге. А ты помнишь, как она своего рябого Федора к Агафье приревновала и повыдергала у нее капустную рассаду? И потом-то… потом катушок подожгла.
— Помню. Вспомнилось чего? — Пелагея не глядела на мужа, сердито мела пол, переставляла табуретки.
— Чудно.
— Это я вот такая — терплю. Ежели б я злобу вымещала, так не один бы курень на хуторах полымем схватился. Ну, ничего, мои слезы отольются… Попомни мое слово.
— Вот ты какая.
— Я всегда была такая.
— Ну-ну, хватит, слыхали. Да, а какой нынче день, а?
— Зачем тебе теперь? Ну, пятница.
— А число? Ну-ну, вспомни.
Пелагея зашептала, подсчитывая:
— Первый — Спас… Второй…
— Ить в воскресенье — день свадьбы. Нашей. Годовщина. Начнется бабье лето.
— А и правда, — согласилась Пелагея. — В воскресенье — бабье лето.
— Эх, ты, квочка старая. А лет сколько? Ну?
Пелагея поглядела в потолок.
— Ну-ну… Двадцать пять! — отчетливо сказал Игнат.
— Да при такой жизни скоро забудешь, как саму себя звать.
— Серебряная свадьба. Вот те на. — Игнат привстал с постели. — Вот и праздничек. Дождались. Я не зря про самогон говорил. Может, она и не совсем серебряная свадьба-то, с ржавчинкой, а все же двадцать пять лет отмахали вместе.
— Да, — согласилась Пелагея. — Хорошего-то не густо было. — Она взяла корец воды, плеснула в цветы.
— Ты опять за свое. Брось ты эти цветочки. Чертовщиной занимаешься. Другого дела нету? — Игнату показалось таким никчемным занятие жены.
…Перед глазами Игната чернел в темноте мост — крепкий, с двумя остроносыми быками на середине реки. Назарьевский мост. Гордость фамильная. Скоро по нему покатятся танки. Строил дед для хуторян и станичников, а вышло… Потом перед глазами потянулась серая вереница беженцев.
Игнат поднялся, поглядел в окно. Над Красноталовым бугром ярким мечом горел месяц. Огненными стрелами прожигали темное небо трассирующие пули, прожекторы холодными лучами-лезвиями, как гигантскими ножницами, бесшумно стригли плотную темень ночи.
Игнат отчетливо услышал, как глухо и тревожно, как устрашающе стучат каблуки тяжелых сапог часового у моста. Он видел его в темноте, осторожного, ловящего каждый шорох и скрип. Слышал противный железный звяк оружия. И стало страшно, как если бы Игнат очутился у моста один на один с часовым.
Постоял, глядя в темное окно на холодные лучи прожекторов, и неприятное чувство страха слегка притушил ось.
Игнат потоптался возле сыновней кроватки, поправил на сыне одеяло, вышел во двор, открыл сарай. В углу под мешковиной возвышалась горка толовых шашек, что собрал по дороге от Сталинграда и приберегал на случай глушануть рыбу или истопить в печи: горят жарко. Сгреб остроребрые шашки в мешок, в карманы сунул запалы и длинный шнур-затравку. Снял с гвоздя сеть, кинул на плечи. Заскрипели ступеньки крыльца. Из темноты Пелагея спросила:
— Ты куда?
— Порыбалю… малость. Свежей ушицы хочется, с укропчиком. Люблю. Нынче на огороде срубил былку укропу, запахло так хорошо, вспомнил, как ты, бывало, заваривала. Так рыбы захотелось… Да и… праздник наш скоро. Схожу, сеть кину. Останется рыбка — завялю.
— Ну, ее, с этой рыбой. В такую пору. Обойдемся.
— Тихо.
Уж очень ласковые, трогательные и непривычные нотки слышались в голосе Игната. Пелагея пощупала мешок.
— Ой, господи… — зашептала она, — это… это… гранатки?
— Ну-ну, иди. Иди, спи. Ежели опросит Сысой, — мол, по хутору муж пошел. За порядком глядит. — Игнат шагнул через перелаз.
— Игнаша… — Пелагея ухватилась за плечо мужа, задышала в лицо. — Игнаша.
— Ти-хо, — Игнат легонько толкнул жену в плечо.
Назарьев шел неторопливо, вразвалочку, посередине дороги. На рукаве его белела широкая невязка. Пелагея перебегала дорогу, пережидая, пряталась под развесистыми ветками деревьев. Куда он? Что надумал? У калитки Феклуньи Путилиной Игнат остановился. Пелагея выдернула из плетня толстую палку, крепко ухватилась за нее обеими руками. «Ежели он к ним… оглушу его…» — решила лихорадочно Пелагея, прижимаясь к плетню. Игнат постоял, поправил на плече мешок и широко, шибко зашагал по поляне, где-были игрища, и скрылся в прибрежных терновых кустах. Тихо загремела цепь, всплеснулась под веслом вода: Игнат отпихнулся от берега.
