Сбочь дороги тянулись беженцы — обтрепанные, серые, а глаза у них горели, как в лихорадке. На колясках, тачках везли малых детишек, чугунки, кастрюли и узелки. Подходили к речке, черпали воду пригоршнями, котелками, пили. А может, и его племянница Маша вот так карабкается к дому? Хворая… Голодная… Горько стало Игнату от увиденной картины. Знакомое и уже позабытое с годами чувство жгучей ненависти охватило его. По всей Донщине так? По всей большой стране? В подвалы хотят загнать весь народ? Он чувствовал, как блекнет, тухнет закипевшее вчера чувство мести, готовность жестоко наказать Любаву за былое.
Захворала Любава… а то не усидела бы сложа руки. Отчаянная. Ей заданье дадено… Неспроста в хуторе оказалась. Припомнился давнишний ее вопрос: «А мог бы ты умереть ради людей, ради дела?» И суровый настороженный ее взгляд. А дело теперь одно — война. И в деле этом — каждый.
Игнат поглядывал на покатую развороченную крышу мельницы. Бывало толпились в эту пору возле нее хуторяне-помольщики всей округи.
А Назарьевский мост все так же стоял на двух крепких быках. Как-то дед хвалился: «Я умру, а мост будет стоять». Ранними веснами со всех ближних хуторов сбегались ребятишки на мост в ледоход. Интересно было глядеть, как огромные льдины раскалывались об острые быки и со скрежетом, наползая друг на дружку, уходили под мост. А летом смельчаки с его перил прыгали в воду вниз головой.
От моста растекались дороги и тропинки на хутора, торный шлях прямиком уходил на восток, к Волге. Густо пахло горькой полынью, тянуло гарью от выгоревших кулиг хлеба. У моста все так же стоял старый кряжистый дуб. Должно, последние годки считал в одиночестве, поглядывая с завистью и отцовской усладою на молодые дубки, что пригорюнились, стояли поодаль, ближе к берегу.
Старый дуб… Как много он видал и как много помнит. Под ним нередко прощался Игнат с Любавою и говорил душевные слова. Теперь под ним чугун, врытый в землю. Поодаль — кучка яичной скорлупы, щепки, хворост. У низких кустов белая кулига куриных перьев.
Из-за дуба вышел часовой в зеленом френче, в коротких сапогах. Он повесил автомат на сучок дуба, наклонился, сгреб в кучу щепки, соломку. Поджег. Порылся в сумке и достал сало. Проткнул его кинжалом, обжарил и стал есть.
Выходит, этот рыжий часовой теперь хозяин моста, хозяин Ольховой! Он хозяин лугов, садов и — земли? Вот как…
Назарьев долго стоял на пригорке. Теплый ветер лохматил его волосы. Высокий, сутулый, он как бы застыл на бугре в полупоклоне, и по жестким впалым его щекам скользили слезы.
…Вот здесь, у берега, год назад расстался Игнат с хуторянами, кого в первую очередь призывали на фронт. Дюжие, рослые парни, бросив на полях жатки и тракторы, уходили на войну. К Назарьевскому мосту вышел весь хутор. Обнимались, пели, плакали.
В толпе, молчаливо расталкивая хуторян плечом, ходил Демочкин дед Назар с круглым подносом. На подносе — бутылка, рюмка. За дедом неотступно ходил парнишка с корзиною помидоров. Дед Назар, делая легкий поклон мужчине, просил выпить за уезжающих: «Прощальную опрокинь, милок». — а завтрашним фронтовикам предлагал: «Возьми стремянную, чтоб не так ныла душа».
Выпивали, закусывали.
— Товарищи! Прошу тишины! — вскрикнул Ермачок.
Влезая на подводу, высказывались Василий Гребенников и Демьян Мигулин. Говорил Василий о великой необъятной Родине, что теперь вся встала под ружье, о ее богатствах и бесстрашных людях, о родном уголке с его вербами и тополями, что так дорог его сердцу и всем хуторянам. А под конец попросил: «Дорогие наши матери и жены, поберегите себя и детей своих. Мы — вернемся».
Над толпою тишина повисла. Горячий ветер вдруг налетал, схватывал песок пригоршнями и хлестал им камыш, спокойную гладь воды как арапником настегивал. Хмурилась, вспенивалась Ольховая.
Поднялся на подводу Демьян. Тихо заговорил, с хрипотцой. Игнат чувствовал его волненье и боялся, как бы братишка не сорвался на крик. «Я мирный человек, — начал он. — Хлебороб я. И воевать не хотел. А уж если на мою землю полезли с дубиною, то и я возьму в руки дубье. И буду бить до тех пор, пока будет стучать в груди моей сердце».
Игнат угрюмо глядел на уезжающих, и неловкость чувствовал — уходят парни, а вот он, куцепалый, но здоровый и сильный, остается на одном положении с хромым Казарочкой.
— Мы их по кускам раскидаем! — грозился захмелевший парень. — За землю свою… грудью!
Демочка крепился, молчал, глядя на заплаканную жену, а в глазах его стояли слезы. Игнат вспомнил всю Демочкину жизнь — от тех дней, когда двоюродного братишку впервые привезли завернутого в пеленки в станицу, до того вечера, когда было партийное собрание. Короткая была жизнь, и добрая ее половина первая — в голоде и холоде. Начала было жизнь налаживаться…
— Ты напиши, как и где будешь. Может, посылочку… — попросил Игнат, и застряли слова.
Под дубом парни, взявшись за руки — может, в последний раз на родном берегу, — пели прощальную:
К Игнату подошел Василий Гребенников.
