— Необходимо поставить в качестве очередной задачи — на основе кооперирования крестьянства, постепенный переход распыленных хозяйств на рельсы крупного производства, — оглядел всех, крикнул, взмахнув газетою: — Я предлагаю, дорогие товарищи, назвать колхоз — «Заря».
Загудели, захлопали в ладоши.
Первый председатель колхоза, по фамилии Чепурной, — молодой плечистый мужчина из рабочих, — зажав под мышкой потертый пустой портфель, бойко распоряжался у колхозного база, указания делал.
— Что он в нашей хлеборобской нужде смыслит, а? — спрашивали, недоумевая, старики. — Городской.
— Его самого учить надо.
Незнакомый, шустрый шахтер, что прикатил помогать колхоз сколачивать, похвалился:
— Недавно был я в совхозе «Гигант», диву дался. Вот где порядок, вот где урожаи. Богато люди живут. Тридцать пять тысяч гектаров засеяли озимой, много и под зябь подняли.
— У нас никогда такого не будет, — ответили ему. — Люди не те, и земля не жирная. Супесь.
— Коммунии разминкой были? Вот как…
— Провалились с коммунами и ТОЗами, затевают другое. Мордуют народ. Новую узду придумали, — сказал дед Сысоя, стоя поодаль от толпы. — За это вот кой-кому пулю в лоб пустили.
— Ты, дед, не пущай контрреволюцию, не то…
— Вот такие и ставят палки в колеса.
— Пора гнать их за пределы Донского края. Им с нами не по пути. До скончания веку будут они нам кровя портить.
В округе проходили районные конференции, на них активисты — бедняки, красные партизаны, середняки — требовали немедленно лишить кулаков земельных наделов и выселить их за пределы Донецкого округа. В газетах все чаще замелькали сообщения о случаях поджогов усадьб активистов, избиения самодеятельных артистов-комсомольцев, убийства селькоров.
…Кулаков увозили на станцию по ночам под бабьи причитания, ругань и окрики. С болью глядел Игнат на горькие проводы.
Тускло горели фонари, поблескивали кожаные куртки, белели бабьи завески и полушубки. Хуторяне провожали своих бывших хозяев сурово и молчаливо, глядя из-за плетней. И лишь одинокая бабенка, причитая, оплакивала хозяев, вспоминая доброту их и заботу.
— Родимые, как я без вас… Одна я, одинешенька…
— Не ори, дуреха, не померли мы! — кричал старый хозяин. — За куренем гляди ла кобеля корми.
— Чему быть, тому не миновать.
— Жалкая ты моя, не все свет, что в окне, — сказал бабенке Казарочка. — Не плакать тебе надо, а радоваться.
Растрепанная старуха бегала вокруг подводы с иконой, а муж кричал ей:
— Чертова ты дура, брось эту доску. Там, куда едем, лесу много. А Деян-образник, поди, с нами поедет.
— Шутов! Старый! Зря ты гроб сжег, с собою бы взял. А то дорогою с горя ноги вытянешь, что с тобою делать?
— Хам ты, вот кто! Возрадовался чужому горю.
— Ишь, о горе заговорил. А ты мое горе понимал? Ты в мою душу хоть раз заглянул? Кормил работников как собак. Собаке прокислые щи, и мне с женою. Заставлял бабу мою перемывать полы по два-три раза. Гад!
— Побойся бога.
— Про бога что-то ты вспомнить припозднился.
— Я строил хутор! Вот этими… — кричал дед Шутов, растопыривая длинные серые пальцы. — Я долбал киркой камень, сажал за хутором краснотал, складывал стены. Тополя выхаживал. А ты на готовое пришел.
Рядом зазвенело стекло: кто-то свалил с подводы на дорогу огромное старинное зеркало.
— Эх, не успел я дом сжечь. Будет в нем разгуливать коммуняка.
— Не погребуем, — сказал Казарочка.
— Всякому делу бывает конец, так и власти вашей новой.
— Делу? Верно. Да вот жизни конца-краю не будет.
— Деньги не забыл, старый? А маменькины серьги и кольца?
— Какие кольца? Я их на «Заем свободы» выкинул.
— Мы нигде не пропадем! — заверял всех захмелевший парень.
— За что меня выселяют? Я не убивал!
— Как за что? Работников имел? Имел. Оружие на днях конфисковали — три винтовки и патроны. Ты, Антип, не придуривайся. Заклятый враг ты трудовому человеку. Не убивал, говоришь? Твой брат убивал, а ты его в заборке от милиции спасал. Отец тоже душегуб. Попасть бы ему на том свете туда, где горшки обжигают.
— Тимоха, а может, мы и возвернемся? Хлеборобы спонадобятся, вот и пригласят нас.
— Гляди, на фаэтоне за тобой прискачут.
У запора под акацией сбились в тесный круг парни, пьяно выголашивали:
— Ермачок, ты что же это свою родню из родительского куреня выселяешь?
— Сердце у него окаменело.
— Заставили. Он — подневольный.
Младшая сестренка Сысоя, размахивая руками, усердно топталась на грядках лука и морковки. Хрустели под ее ногами кусты помидоров, огурцы. Девчонка приговаривала:
— Никому, никому, не достаньтесь никому…
— Ребята, куда подевалась моя Фекла?
— Побегла на могилки с маманюшкой проститься.
Дядя Никита Казаркин ходил вокруг подвод, укутывал пальтушками и одеялами детей, причитал:
— Ну, болезные мои, не плачьте, горюшком не убивайтесь.
— Дядя Никита, иди к черту! Мало тебе костей мяли?
— Спробуем этой жизни. А может, хуже не будет, а? — спрашивал дядя Никита Назарьева… — Неужели один другого загрызут до смерти?
