— Чудно теперь говорить так, — рассуждал Казарочка. — Вольному — воля, да вот каждому человеку есть надо, не могет он без еды. А кроме того — с людьми рядышком, а то ить можно и оскотиниться. Ежели б не было кругом людей, когда ты родился, так, может, и теперь мычал бы по-бычиному. Нет, нельзя без людей. Страшно это. Вольные люди раньше грабежом жили, а теперь обворуй лавку, а завтра твоему соседу не будет шматка материи на штаны. И опять же — раньше грабеж был в чести, а теперь свои же накостылять могут.
— Ишь как скоро ты поумнел, образовался при новой власти, — зло заметил Назарьев.
По весне Игнат, запасаясь харчами, уходил из дому на весь день — рыбачил, жал камыш, собирал в балках сушняк. А когда выходил с косою в степь, душой отдыхал, будто былая жизнь к нему в гости наведывалась.
Перед троицей на бросовых клочках земли — в балочках возле колхозных садов, у загородок, — скосил он траву. Вечером подсохшую сметал в копны. На первый троицын день надел поношенные штаны, темную косоворотку, кинул на телегу вилы и веревку. Под вечер, не торопясь, потянул телегу по узкой глухой дорожке через бугор к садам. Хуторяне справляли праздник. На каждом доме, кроме Совета и колхозного правления, над крылечками, над окнами зеленели уже привянувшие ветки вербочек и ракит, разливался, пьянил густой запах чабреца. Из распахнутых окон вырывались бойкие звонкие частушки и плыли томительно-грустные мотивы.
Старинный праздник будил воспоминания, то совсем, казалось бы, недалекое, но такое приятное и родное. Вспоминал Игнат, как ждали этого дня в отчем доме, как разухабисто гуляла станица на площади. Отзвенело золотое времечко. Нет уж того размаха и той радости. А скоро и совсем забудут этот праздник. К тому все идет.
Пока Игнат дотянул до садов, свечерело. Под бугром было тихо. Простукотела по мосту подвода и смолкла — в сыпучий песок съехала. Солнце уже село. Над покатым горизонтом рдела румяная полоса. С низины, из прибрежных кустов уже ползла темень, а над домами хутора еще багровели верхушки тополей, горел крест на куполе станичной церкви.
Игнат остановился у копны, все еще раздумывая и вздыхая о былом, взял вилы, занес над головой, чтобы проткнуть зубьями поглубже и взять побольше, как в копне кто-то тонко и придавленно вскрикнул. Игнат отпрянул, уронил вилы. «Никак человек…» Верхушка копны качнулась, сено зашелестело. Из-под шапки копны, размахивая руками, выкатилась Фекла Путилина. Стрельнула глазами по сторонам. Вскочила пружинисто, растрепанная, багровая, зашагала широко боком, на ходу отряхиваясь и поправляя черную юбку. Длинные рыжие волосы рассыпались на ее плечах. Не оглядываясь, опустив голову, захватила через бугор в хутор. За ней вылез неторопливо и как-то важно и независимо колхозный председатель Чепурной. На руке сверкнули часы. Будто ничего не случилось, он искоса, хмуро взглянул на Игната и побрел за Феклой следом. Игнат оправился от испуга, деланно кашлянул. «Вот он как праздничек справляет, отец семейства, — думал Игнат. — Начальничек… А ничего, сдобную бабенку приискал».
Вначале Игнат там, у садов, озлился, ревность взыграла в нем — пришлый человек, семьянин, путается с его хуторянкой, а потом, позже обрадовался. Раньше председатель не упускал случая при встрече упрекнуть Игната-единоличника в отшельнической жизни, посмеяться над ним, пригрозить шутя большим налогом. Теперь он молчал. Молчал и Игнат, как бы нося наготове камень за пазухой.
Уже давненько Демочка не заглядывал к брату, а после покоса как-то заявился под вечер. Тихо притворил дверь, огляделся, будто зашел впервой.
— Братка, пойдем в клуб. — Демочка невинно хлопал белыми ресницами.
— Что я там забыл?
— Приедут инструкторы из Донисполкома. Из района кое-кто. Будут рассказывать про землю, про законы. А потом — кино. — Говорил братишка тихо, доверительно, поглядывая по сторонам, будто боялся, что его услышат другие.
— Обойдусь. Землю я и без них знаю, а законы новые на своей шкуре испытал. Что было — видали, что будет — увидим. Ну, как Ермачок?
— Выздоравливает. — Демочка наклонился, зашептал: — Любава будет.
Игнат нахмурился. Запустил пальцы в волосы, склонился, засопел. Любава приедет. Вот так. И теперь только Назарьев почувствовал, что боится встречи с ней. Боится не Любаву, а самого себя. А вдруг не сдержится, кинется к ней, обнимет… а может, схватит цепкими пальцами, тряхнет и потом, потом… А увидать было любопытно.
— А-а… зачем она?.. — спросил, не глядя на братишку.
— Должно быть, тоже высказываться будет.
— Она… в чине каком или?..
— Учительница в районном городке. И депутат. Наш депутат.
Демочка ждал, не сводя с брата пристального взгляда. Игнат чувствовал этот ожидающий взгляд, но молчал, ему не хотелось выдавать своего волненья, боли своей и тоски. Неуверенно, тихо пообещал:
— Приду… может быть…
