— А почему — был? Почему — не есть? Долго вот так, на отшибе, отсиживаться думаете — или чего лучшего поджидаете? А?
— Чего загадывать. Поживем — увидим. Мой дед говорил, — толкач муку покажет.
— Дед говорил… Времена меняются. А что теперь скажете вы, внук?
«Ишь как в душу-то лезет», — негодовал Игнат. Этот руководитель из парткома напомнил ему мастерового, какой увел Любаву, — такие же черные усики, хитроватый с лукавинкой взгляд. Что Игнат мог сказать ему? Не мог он сознаться, как больно было ему на днях на родном поле, что не рад был, что и завернул мимоходом. Неумелый мужичонка пахал назарьевскую землю, не пахал, а елозил плугом, оставляя огрехи, измывался над землей. Не посмел Игнат сказать и того, как обидно ему было увидеть, как хозяйствует в отцовском саду старик — их бывший работник. Ведь он не посадил ни одного деревца. Скажи напрямик, контрой, кулаком обзовет. В его руках — власть. А если она в руках злого и неумного человека — это страшно. Потому не торопился Игнат с ответом, вызнать хотел — зачем вызвали, кто он, этот человек, что так развязно, вольно допытывался о чем хочет. А мог бы сказать Назарьев и такое: «Иди в колхоз обрабатывать ваших дармоедов, что точат лясы с утра до вечера — начальника пожарной охраны, председателя сельпо, заведующего клубом. Бездельничают сутками на глазах у хуторян. А в поле осот и донник душат посевы. А порядки в колхозе — не то, что бригадиры каждую неделю меняются, а даже водовозы и объездчики; по утрам мыкаются посыльные, «загадывают» — зовут выйти в поле. Силенок в колхозе мало, так забирают тягло у единоличников, а те помалкивают, боятся под арест попасть. Распорядителей много, а работать некому. Хлопотливый хозяин раньше в такую пору спал по три-четыре часа в сутки».
— Я палок в колхозный воз не ставлю, скирды соломы не жгу. Неужели помешал? — спросил Назарьев.
— На отшибе вы, как музей старины.
— А может, детишкам захочется поглядеть, как в старину жили, могут ко мне припожаловать.
Говорили, не глядя один другому в глаза.
— Вот это нам и не нужно. Да и чем любоваться у вас? Удочками, сараюшками? Вы вот еще о чем подумайте. Если ваш дом загорится — тушить будем всем миром, если хворь пристанет — опять же лечить будем в хуторской больнице… Невозможно это — жить на отшибе. Не нудно вам в одиночку?
— Было поначалу. Потом — привык. Говорят, люди и к тюрьме привыкают.
— Вас-то никто не неволит. А вот я бы при такой вашей жизни извелся. На миру, говорят, и смерть красна.
— Было бы за что умирать.
Товарищ из парткома полез в полевую сумку, вытащил газету, на столе разложил.
— Статья вот… о вашем брате. И, между прочим, написала ее ваша хуторянка.
Игнат вытянул шею, поглядел на заголовок. «О практике-работы с единоличниками», подпись внизу — Л. Колоскова, депутат районного Совета депутатов трудящихся.
Игнат вскинул брови, покосился на человека в кожанке. Может, что знает про былое Игната и Любавы?.. Нет, не улыбается, не насмешничает.
— «В практике работы многих хуторских и станичных организаций… — читал четко и не торопясь парткомовец. — В отношении единоличников процветает полнейшая обезличка, меряют всех на один аршин… и прямого врага и человека, желающего и способного, преодолевая колебания и ошибки, пойти по колхозному пути…. Вопросы решают огулом. Многие районные, станичные и колхозные руководители неправильно ведут линию в отношении каждого единоличника в отдельности, некоторые делают все, чтобы оттолкнуть единоличников от колхоза…»
Игнат не слушал, ждал, когда замолчит незнакомый и, как показалось Игнату, хитрый и расчетливый человек.
— Пора бы и кончать с единоличным настроением, — сказал руководитель, прощаясь. — Советую. Добра вам хочу. Подумайте хорошенько.
Игнат взялся за дверную скобу и услышал:
— Извините… на днях с колхозного база увели быка. Вы — давний житель хутора, не могли бы предположить, кто мог это сделать?
— Н-не знаю, — глядя в окно ответил Игнат.
«Подкапываются, начинают… — думал Назарьев по дороге домой. — С виду добренький, ласковый. Захотел про мою жизнь прознать. Не угодный я им, как бельмо на глазу. Подъедут вот так ночушкой, скажут: «Одевайся», возьмут под белые руки — и никуда не денешься. Будешь локти кусать, да поздно… А Любава, сволота, будто из-за плетня за мною подглядывает. Ишь как расписалась в газете. Должно, в начальство вылезла.
Может, она и про меня что пишет в той газете, да не стал читать этот человек? Игнату казалось, что и днем и ночью глядят за ним власти, следят за каждым шагом.
В ту же ночь кто-то в колхозное стадо запустил больных оспой овец. Забегали, зашумели в правлении колхоза и на полевых станах.
— На кого же догадку кидают? — спросил Игнат жену.
— На ненадежных, что колхоз невзлюбили.
— Оно и понятно.
— Дознаются.
В хутор припожаловал милиционер из района. Игнат почувствовал, что со стороны Совета и правления колхоза явно накатывается на него что-то угрожающее. Опять начнутся расспросы: где ночевал в ту ночь, что делал… Решил про себя: «Надо уходить».
