Не удержался, вышел поглядеть со стороны. Стоял, прислонясь к стене сарая. Мелькнули гривы коней, белый платок над плетнями. И — знакомое до боли лицо. Она — Любава. Подкатила к клубу на линейке, кучер натянул вожжи, председатель подал Любаве руку, и сразу землячку окружили хуторяне.
Задрожали у Игната пальцы, дыханье перехватило. Боялся — с собой не совладеет, к клубу пойдет. Расступятся люди… Нет, не надо, не надо…
Игнат шмыгнул в сарай, схватил сеть, сбежал по тропке к берегу, прыгнул в лодку, отпихнулся веслом. И — легче стало, вроде с бедой разминулся.
Лодка бесшумно резала черную гладь воды. Справа серел крутой голый берег, иссеченный неровными овражками и буераками, слева темнели сады и левады.
То злобные, то умильные плелись воспоминания. И как уж не раз бывало — видел Игнат отчетливо ярмарку, первую встречу с Любавой. И теплее становилось на душе и не хотелось вспоминать свадьбу и все, все, что было потом.
Игнат бросал сеть, глядел на белые всплески воды, потом осторожно подтягивал шнур, выбирал рыбу и затихал, прислушиваясь к неясным шорохам в садах. На крутом бугре тоскливо затянул песню девчоночий голос:
Плыла песня над темной гладью воды и гасла в камышах и вербах. «Вот она, жизнь новая и песни ее новые… — угрюмо думал Игнат. — Лишились дети отцов-матерей и крова родительского от жизни такой…»
А в полночь Назарьев услыхал, как линейка вывернулась из-за дуба и направилась к мосту. И донесся хохот ее, Любавин звонкий хохот. Не спутал бы ни с чьим иным. Когда-то вот так же непринужденно она хохотала, вспоминая драку Сысоя и Дмитрия. Тогда Игнат был рядом с нею. Когда-то… давно… А над кем и над чем она смеется нынче?..
Назарьев проводил быструю линейку ненавидящим взглядом, бросил весла. Лодка, тихо покачиваясь, плыла по течению. «Ничего, когда-нибудь да свидимся, — успокаивал себя Игнат. — Сведет судьба один на один, и вот тогда… Эх, жизнь вот не удалась, а теперь и вовсе опору из-под ног выбила, а не то все было бы по-другому… Я теперь вроде как на худой кляче переезжаю вброд речку. Еду-еду, а берега не видно и в холодную воду ступать не хочется».
Лодка ткнулась в густой камыш, Игнат очнулся, взял совок, зачерпнул воды, выпил жадно весь совок. Взялся за весла.
…Тягостно на окрайке хутора. Холодно. Тоскливо. Во флигеле будто в огромной клетке. Утром слышатся голоса, топот, скрип телег, потом все стихает до вечера. Что только не вспоминал из своей жизни Игнат, какие не мурлыкал песни, чтобы забыться…
Давненько, с троициного дня, не был он у Совета, на людях. Приоделся, вышел под вечер. Остановился у Совета, и зарябило в глазах: на куренях, на сараях, на лавке, в какой торговали керосином — лозунги на красных полотнищах, буквы — аршинные. Игнат начал читать: «Развернем шефство…», «Довести твердые задания»; «Ударим по расхлябанности»; «Изолировать остатки классового…»; «Все на борьбу с сусликами…» Усмехнулся Назарьев. Не было такого на хуторе даже в развеселую пору нэпа.
Председатель собрал все до кучи, везде поспеть хочет, всех занять, всех обязать, всем напомнить.
Домой к Пелагее зачастили подруги — жаловались: председатель одной бригаде прицепил флаг красный, батистовый, а другой — из рогожи: поотстала бригада. Обидел председатель. Молодым сноровистым пастухам дал палатку новую, яркую, а старым — серую, полатанную. Рассказывали про случай, как председатель снял с пахоты две семьи единоличников и, гарцуя на коне, размахивая плетью, погнал их на колхозное поле. Надо было выполнять план. Навстречу председателю — Ермачок. Куда? Зачем? Какое имеешь право? Сцепились крепко. Чуть было до кулаков не дошло. Вернул Ермачок единоличников, а председатель в район поскакал на Ермачка жаловаться.
Игнат знал тихую робкую семью зарубленного в отряде казака Конопихина — вдову с мальчишкою Никитой. Это их, безропотных, обидел председатель. Гад.
Громче и злее стали кричать колхозники на утренних нарядах у амбаров, позже стали выезжать в поле. По вечерам зачастили с собраниями и заседаниями правления.
То и дело обсуждались вопросы соревнования бригад, подготовки токов для молотьбы, развертывания ударничества, организации полевых прополочных эстафет, читки газет на полевых станах.
Председатель Чепурной говорил жестко, с издевкой, то и дело ссылаясь на фабричные и заводские порядки.
«Залог успеха — в железной, и только в железной, дисциплине», — такими словами всякий раз заканчивал свои выступления Чепурной и садился, вглядываясь в слушателей: понимают ли его?
В проулке невесело переговаривались:
— Расстроилось наше хозяйство, как трехструнная балалайка.
— Игрок заглавный ладить не умеет, а нахрапом не возьмешь: струны полопаются.
— А ежели судить по газете, то живем мы дюже хорошо.
— Кричал вчера — пока не выполним план, никаких престольных праздников не отмечать.
— Сковырнуть его, и вся недолга.
