Он рассмеялся и начал резать овощи. Больше они не произнесли ни слова. Аня старалась гнать от себя любые мысли, и какое-то время ей это даже удавалось. Иногда, украдкой, она бросала взгляды на Давида. Он же, не скрываясь, наблюдал за ней. В конце концов, молчание стало нестерпимым. Аня решила выяснить ответ на еще один вопрос, который волновал ее довольно давно.
— Как получилось так, что бабушка попала к вам? Ты же так печешься о своей территории. Даже боюсь представить, какой хитрый план она выдумала, чтобы отжать у тебя этот дом.
Давид беззаботно улыбнулся.
— В советское время мы не могли владеть этой землей. Но как и любому поселению Крельску полагался врач. Тогда стая была еще не очень большой. Видимо, дед не смог протолкнуть своего человека. Анфиса Петровна попала сюда по распределению. Какая-то шишка из областного начальства решила, что в особняке можно основать амбулаторию. На строительство дома тоже тратиться не пришлось — он сохранился еще от той шаманки, о которой я тебе говорил. Вот и все. В стае, конечно, новость приняли без восторга — посторонний человек, еще и врач. Какое-то время им даже удавалось все сохранять в тайне. Но у детей иногда случается неконтролируемое обращение… В общем, мой отец у нее на глазах оброс шерстью. — Давид усмехнулся. — Вроде бы обошлось без истерик. Со временем в стае ее очень полюбили. Особенно дети. Кстати, ты знала, что у нее был поклонник? — Глаза Давида лукаво блеснули.
Аня удивленно подняла брови:
— Какой еще поклонник?
— Михаил Семенович. Отличный мужик. Архитектор. Он и спроектировал башню-пристройку. Для своей «дамы сердца, чтобы дожидалась там своего рыцаря». — Давид пытался подражать старческому голосу, но у него выходило настолько странно и нелепо, что Аня рассмеялась.
— А где он теперь?
— Умер. Твоя бабушка скончалась через неделю после него.
— О, как жаль.
— Они не были сужеными. Но думаю, им нравилось проводить время друг с другом.
— Она никогда мне не рассказывала…
— Она не могла. Ее молчание — один из пунктов договора, который она заключала с нами. Все ее любили. Но когда речь идет о безопасности сотен людей, любовь не имеет значения.
Аня закончила накрывать на стол и села:
— А мне кажется, для тебя вообще ничего не имеет значения.
— Ты плохо меня знаешь.
— Ты тоже плохо меня знаешь, но это не помешало тебе назвать меня продажной шлюхой и обвинить в том, что легла под половину деревни.
Давид пронзил ее уже знакомым звериным взглядом. Его глаза стремительно желтели. Аня завороженно наблюдала за тем, как они меняют цвет. Это было и страшно, и прекрасно одновременно.
— Я был неправ.
— Серьезно? Что же тебя заставило изменить свое мнение? — Как ни пыталась, Аня не смогла спрятать за сарказмом горечь.
— Я совру, если скажу, что мне плевать, сколько мужиков у тебя было. Но они были ДО меня. Поэтому, я действительно был неправ, оскорбляя тебя. Но теперь ты принадлежишь мне. А значит, у тебя не будет никого, кроме меня.
Аня так и не донесла вилку до рта. Она сидела и пыталась понять Давида, но как ни пыталась, не могла.
— Выходит, у тебя тоже не может быть никого, кроме меня.
Давид не выглядел обеспокоенным ее словами. Ей казалось, что мужчины обычно борются за право иметь все, на что посмотрят.
— Именно это я тебе вчера и сказал. Мне никто и не нужен. Только ты.
Господи… Есть ли хоть что-то, что его проймет?! Аня попробовала зайти с другой стороны:
— Значит, ты тоже принадлежишь мне? Ты — моя вещь.
Кажется подействовало! Давид удивленно моргнул, медленно пережевывая. Его глаза опасно сверкнули, а на губах появилась хищная улыбка. Он понял, о чем она говорила. Правда, она не ожидала его ответа.
— Если я твоя вещь, — Давид улыбнулся еще шире, и Аня почувствовала, как от этой улыбки по коже побежали мурашки, — то как ты собираешься мной воспользоваться?
Аня снова разозлилась. На этот раз не на шутку.
— Я бы выкинула тебя, как использованное старье! Но ты же обязательно вернешься и начнешь унижать меня.
Аня выскочила из-за стола. Кажется, ей все же удалось удивить его.
— Ты куда?
— Приму ванну. Посуду сам помоешь!