Единственным в Лорином тогдашнем окружении человеком, который критически относился к сверхъестественному, была ее мать, склонявшаяся, скорее, к неверию в него. Она говорила своим детям, что в свое время ей рассказывали много историй о привидениях, и некоторые из них почти убедили ее в существовании чего-то неведомого по ту сторону обычного земного бытия, но, по ее словам, лазейка для сомнений оставалась всегда. Тем не менее на земле нет людей, которым известно все; возможно, когда-то призраки являлись смертным и могут явиться вновь, хотя, рассуждала женщина, сомнительно, чтобы какой-нибудь счастливый дух захотел отречься от небесного блаженства, дабы темными, холодными зимними ночами скитаться по земле, а что до тех, кто отправился в преисподнюю, то им такой возможности не дадут.
Лорина мать так и не заняла определенную точку зрения. Однако из близких Лоре людей, за абсолютную честность которых девочка могла поручиться, Эмма была единственной, кто столкнулся со случаем, который можно объяснить лишь допустив сверхъестественное. Случай этот был связан не с умершим, а с умирающим человеком.
У Лоры были кузины, родственницы по материнской линии, одна из которых вышла замуж и жила в ту пору в соседнем с Ларк-Райзом селе. Ее сестра, тоже замужняя, поселилась в другом селе, и эти два села вкупе с родной деревней Лоры образовывали как бы три вершины треугольника. Одна из сестер, Лили, сильно занемогла, и другая сестра, Пэйшенс, больше недели ежедневно ходила ухаживать за ней, а вечером возвращалась к своим домашним обязанностям. Но в то утро, о котором идет речь, собираясь к сестре, Пэйшенс внезапно решила по пути завернуть в Ларк-Райз, чтобы взять плату с арендатора принадлежащего им коттеджа. Арендатор был человеком обязательным, и накануне вечером было решено, что с платой можно подождать. Однако в тяжелые времена деньги нужны всегда, и Пэйшенс, вероятно, захотелось немного побаловать больную сестру. О том, что она не пошла прямым путем, никто не знал, а на безлюдном проселке, соединявшем два селения, женщина никого не встретила.
Она взяла арендную плату, а затем, проходя мимо коттеджа тетушки Эммы, заглянула внутрь и увидела, что та занята глажкой. В доме, если не считать младенца в колыбели, больше никого не оказалось: муж тетушки был на работе, а старшие дети – в школе. В ответ на встревоженные расспросы родственницы Пэйшенс печально проговорила:
– Очень, очень больна. Боюсь, теперь это всего лишь вопрос нескольких дней. Она может уйти даже сегодня.
– Тогда, – заявила Эмма, – я пойду с тобой.
Она отложила белье, посадила ребенка в коляску, и женщины ушли, снова никого не встретив и ни с кем не перемолвившись ни словом. Их путь большей частью лежал через поля и вересковую пустошь, и они по-прежнему не увидели на дороге ни одного знакомого, который догадался бы, куда они спешат.
Тем временем в селе, куда они направлялись, сиделка умывала и устраивала больную поудобнее. В доме больше никого не было. Бедняжка Лили из-за слабости (как оказалось впоследствии, она и в самом деле умирала) была несколько раздражена и не желала, чтобы сиделка ее беспокоила.
– Ну же, дайте мне привести вас в порядок! Скоро явится ваша сестрица, – бодро сказала сиделка.
– Знаю, – ответила Лили. – Я ее вижу. С ней тетушка Эмма. Они сейчас идут по Хардвикской пустоши и собирают по пути ежевику.
– Ах нет, милая, – возразила сиделка. – Ваша тетушка сегодня навряд ли вас навестит. Она ведь даже не знает, что вы так плохи, и ей нужно присматривать за своим малышом. Да и ежевику они не стали бы собирать, а сразу поспешили бы к вам.
Вскоре после этого пришли Пэйшенс и Эмма. И ежевика у них действительно была, потому что тетушка, не успевшая нарвать цветов в своем саду, собрала по дороге букетик колокольчиков и других луговых цветов, которые дополнила ветками ежевики с малиново-желтыми по осенней поре листьями и спелыми ягодами.
Привыкнув к своему новому кэндлфорд-гринскому окружению, Лора стала счастливее или, по крайней мере, веселее, чем была с самого раннего детства. То ли с возрастом, то ли благодаря щедрому изобилию стола мисс Лэйн, то ли потому, что здешний воздух и быт ей подошли, худенькая Лорина фигурка наконец округлилась, румянец на щеках стал ярче, и девочка теперь ощущала такой прилив энергии и бодрости, что скорее танцевала, чем ходила по дому и саду, и ей казалось, что она никогда не устанет.
