Но прежде, чем поставить цветы в воду или попробовать лакомство, Лора обязательно прочитывала мамино письмо. Написанное изящным, заостренным почерком, который у маленькой Эммы выработала одна девяностолетняя леди, послание обычно начиналось со слов «Дорогая Лора!» Только в особых случаях мама, чуждая всякой наигранности, писала: «Родная моя». Далее следовала обязательная формула: «Надеюсь, что ты по-прежнему здорова и счастлива, как и все мы. И что тебе понравятся те маленькие гостинцы, которые я вложила в посылку. Знаю, что там, где ты живешь, много всяческих лакомств и получше, но, может быть, тебе захочется отведать вкусностей (или вдохнуть аромат цветов) из отчего дома».
Затем помещался отчет о семейных и соседских новостях, которые Эмма пересказывала простым, безыскусным языком, но с толикой остроумия и иногда язвительности, которые придавали ее речи колоритность. Она всегда исписывала четыре-пять страниц и часто заканчивала свои послания словами: «Мое перо опять увлеклось», но Лоре вечно было мало. Она хранила письма матери в течение многих лет и впоследствии жалела, что в конце концов не уберегла их. Они заслуживали того, чтобы их прочел еще кто-то кроме маленькой девочки.
В то время Лора стояла, так сказать, одной ногой в первом своем мирке, а другой – во втором. За ее плечами остались деревенское детство и деревенские традиции, многие из которых до сих пор соблюдались и в Кэндлфорд-Грине. Там по-прежнему процветали заведение мисс Лэйн и несколько ему подобных; но из внешнего мира туда уже просачивались новые представления и обыкновения, еще неизвестные в Ларк-Райзе, и о них Лора узнавала через подруг, которых завела среди своих ровесниц.
С некоторыми она свела знакомство, обсуждая с ними их почтовые дела; с другими – через своих кэндлфордских родственников или потому, что они принадлежали к семьям, одобренным мисс Лэйн. Большинство из этих девочек воспитывались в обстановке, отличной от той, в которой росла она сама, и рассуждали о «бедняках» и «коттеджном люде» в тоне, раздражавшем Лору; но это были живые, занятные создания, и в целом их общество ей нравилось.
Когда она встречала одну из этих своих приятельниц на улице, ее иногда приглашали «заглянуть в вигвам и побалакать»; девочки поднимались по устланной ковром лестнице в забитую мебелью гостиную над лавкой и секретничали. Или же подружка играла для Лоры на фортепиано последнюю разученную «пьеску», а Лора слушала, или не слушала, а просто сидела и размышляла о своем.
В каждой гостиной обязательно имелись и фортепиано, и пальмы в горшках, и обитые ковровой тканью мебельные гарнитуры, и расписанные вручную скамеечки, и каминные экраны, и подушки, и накидные салфетки наимоднейших оттенков; но, за исключением подшивок журналов для семейного чтения вроде «Куивера» или «Санди эт хоум» и нескольких случайных экземпляров популярных романов, в основном полурелигиозного характера, книг там не было. Единственный читающий отец хранил верность тем произведениям Диккенса, главы которых печатались в журналах, выписывавшихся его родителями. В большинстве своем отцы семейств довольствовались чтением «Дейли телеграф», а матери по воскресеньям после обеда дремали над «Квичи» или «Огромным, огромным миром». Самые смелые и передовые из дочерей, любившие захватывающее чтение, тайком поглощали романы Уиды, пряча книжки под матрасами своих кроватей. На людях они читали «Газету для девочек».
И это в последнее десятилетие девятнадцатого века, которому следующее поколение (по всей видимости, более невинное) дало название «шальные девяностые»! Без сомнения, в некоторых окрестных особняках читали умные, острые, но – о! – такие возмутительные книги новых писателей той поры, возможно, попадавшие даже в дома священников; но ни один слух о том, какой переполох они производили во внешнем интеллектуальном мире, в обычный сельский дом так и не проник. Чуть позже суд над Оскаром Уайльдом несколько повысил осведомленность местных жителей, ибо разве не начали тут говорить, что он «один из этих новых поэтов»? И это лишь доказывает, что все они безнравственные люди. Благодарение Господу, что выразитель сего мнения всегда недолюбливал поэзию.
Трагедия Уайльда не поборола их врожденное недоверие к интеллекту, зато просветила молодое поколение в более нежелательном отношении. Выходит, в мире уже давно существовали пороки, о которых никто прежде не слышал, – пороки, на которые даже теперь лишь расплывчато намекали, но никогда не расписывали подробно. Отцы неделями запирали газеты вместе со своими бухгалтерскими книгами. Матери, когда к ним обращались за разъяснением, вздрагивали и в ужасе восклицали:
– Чтобы я больше никогда не слышала от тебя этого имени!
Мисс Лэйн, когда ее напрямую спросили, из-за чего весь сыр-бор, ответила:
– Я только знаю, что есть какой-то закон насчет мужчин, живущих вместе, но тебе не стоит забивать голову подобными вещами!
– А как же Старина Бен и Том Эшли?
