Всякий безошибочно принял бы мистера Мостина – даже в его выходном наряде, поношенном норфолкском костюме и сандалиях – за одного из тех, кого тогда открыто и беззастенчиво называли «джентльменами». Дядя Том был сельский обувщик. У него были черные пальцы, он работал в фартуке, и от него всегда исходил неистребимый запах кожи и сапожного вара; но он был самым равнодушным к классовому делению человеком на земле, и мистер Мостин выглядел таким же, хотя в этом, возможно, сказывалось его воспитание. Пока дядя Том шил, они часами беседовали о книгах, исторических личностях, новых открытиях в науке и исследованиях, обильно перемежая эти темы местными сплетнями и смехом, особенно когда Том рассказывал какую-нибудь историю на тамошнем диалекте. Или сидели в тишине, если кому-то из них хотелось помолчать. Мистер Мостин доставал из кармана книгу и читал; или посреди разговора Том вдруг говорил:
– Больше ни слова, пока я не закончу этот шов. Похоже, передок вышел коротковат.
В общем, Том и мистер Мостин были большими друзьями.
Но однажды летом, по приезде, Лора обнаружила, что их отношения изменились. Мистер Мостин по-прежнему раз или два в неделю наведывался в мастерскую, друзья по-прежнему беседовали, и даже больше, чем раньше, – но на новую тему. Мистер Мостин подумывал о том, чтобы сменить веру, «перейти в римскую», как выражался дядя Том, который, что удивительно для человека, верившего в абсолютную свободу мысли, не одобрял этого шага.
Было странно видеть, насколько серьезно он к этому относится; ведь, хотя дядя Том посещал церковь каждое воскресенье, раньше он как будто не слишком интересовался религией. А мистер Мостин, вероятно, и того меньше. Лора часто слышала, как он говорил, что по воскресеньям предпочитает хорошенько прогуляться, вместо того чтобы идти в церковь. Теперь же его что-то расшевелило; он уже несколько месяцев штудировал католическое вероучение и был близок к принятию католичества.
Дядя Том, должно быть, тоже когда-то изучал вероучение, потому что явно знал авторов, которых цитировал его друг.
– Это Ньюмен, – заметил он однажды. – Сдается мне, его светлость слишком много протестует.
А в другой раз сказал:
– Он может писать как ангел, признаю, но это все приманки.
Мистер Мостин заскрипел зубами.
– Том, Том, твое второе имя Дидима![23]
– Послушай-ка, – ответил Том. – Пора нам с этим разобраться. Если ты хочешь, чтобы все было просчитано за тебя, чтобы тебе говорили, что́ надо думать и делать, отдать свою совесть на сохранение какому-нибудь священнику, тогда переходи в римскую веру. Так будет лучше всего. Не отрицаю, ты обретешь покой, ведь на твою долю выпало много бед, столь же многочисленных и тяжких, как у большинства людей; но если, как существо разумное, ты предпочитаешь самостоятельно нести ответственность за собственную душу, ты выбрал не ту дорогу – воистину, не ту!
Мистер Мостин сказал что-то про душевное спокойствие, но Том возразил:
– Спокойствие в обмен на свободу!
И больше Лора ничего не услышала – или не поняла.
– Вот и еще одного хорошего человека приворожила дряхлая колдунья, – проговорил дядя, когда дверь за его другом закрылась; и Лора, которой тогда почти сравнялось четырнадцать, спросила:
– Вы считаете, что быть католиком неправильно, дядя?
Прошло некоторое время, прежде чем он ответил. Девочка решила, что дядя забыл о ее присутствии и говорит сам с собой. Но, протерев очки и снова взявшись за работу, Том ответил:
– Неправильно? Вовсе нет, если ты родился католиком или подходишь для этого. Когда-то я знавал нескольких добрых католиков; им эта религия приходилась впору, как перчатка по руке. Для них она годилась, но не для него. Мостин больше года размышлял о католичестве, изучал книги, но если ты вынужден целый год мыкаться и убеждать себя в чем-то, значит, это противоречит твоей натуре. Будь он создан для католичества, он бы просто погрузился в него много месяцев назад, как в пуховую перину, и ему не пришлось бы метаться, изводиться и портить себе глаза над книжками. Но, несмотря на все это, напрасно я пытался на него повлиять; повлиять, чтобы он не поддавался влиянию. Никогда не пытайся ни на кого влиять, Лора. Это неправильно. Жизнь других людей – это их жизнь, и они должны проживать ее сами; часто нам кажется, будто они делают что-то не так, тогда как они поступают верно – верно по их разумению, хоть и вопреки нашему. Поди возьми книгу и узнай, как Люси Сноу поладит с этим французом[24], а я займусь делом, как подобает всякому хорошему обувщику, и больше не буду высказывать свое мнение – до следующего раза.
Однажды в мастерскую заглянул коммивояжер, чтобы немного подлатать ботинки. Лоре он был незнаком, но не дяде, потому что тот почти сразу осведомился:
– Как ваша жена?
– Стала еще ленивее и строптивее, – последовал неожиданный ответ.
