Эдмунд предпочел телеграфной станции кузницу, а Молли – сад, где служанка Зилла собирала лопающиеся от спелости сливы. Лоре все это тоже понравилось, но больше всего ее очаровала сама кузина Доркас. Она была так сообразительна и умна, что, кажется, проникала в мысли собеседника прежде, чем он произносил хоть слово. Она показала Лоре весь свой дом, от чердака до подвала, и что это был за дом! Когда-то в нем жили родители мисс Лэйн и ее бабушка с дедушкой, и она находила удовольствие в том, чтобы сохранять все старое фамильное имущество в том виде, в каком она его унаследовала. Другие люди могли бы выбросить солидную старинную мебель и заменить ее гарнитуром с плюшевой обивкой, разными безделушками, расписными табуреточками и японскими веерами; но у Доркас хватило и вкуса, чтобы предпочесть им старый добрый дуб, красное дерево и латунь, и силы духа, чтобы отважиться прослыть старомодной. Так что напольные часы на кухне по-прежнему отбивали время, как и в день битвы при Ватерлоо. Огромный, тяжелый дубовый стол, во главе которого мисс Лэйн нареза́ла мясо для работников и служанки, сидевших на высоких и низких стульях, в зависимости от ранга, был еще старше. По легенде, его сделал прямо в кухне тогдашний деревенский плотник: стол был слишком велик, чтобы его можно было вытащить оттуда, не разобрав на части. В спальнях до сих пор стояли старые кровати с балдахинами, один из которых, в бело-голубую клетку, был соткан из пряжи, спряденной бабушкой мисс Лэйн на прялке, недавно извлеченной с чердака, починенной и водворенной в гостиной рядом с телеграфным прибором. На буфетных полках были выставлены оловянные тарелки и блюда, а между ними помещалось несколько фарфоровых изделий с синей росписью, чтобы, по выражению Доркас, «оживить вид»; на одном выступе углового камина, рядом с которым сидела Лора, разглядывая квадрат голубого неба, видневшийся между черными замшелыми стенами, лежали кремень и трутница, с помощью которых зажигали огонь до того, как в обиход вошли спички, а на другом стоял глубокий латунный сосуд с длинным выступом, который погружали в тлеющие угли, чтобы подогревать пиво. На каминной полке красовались латунные подсвечники, а по бокам от них на стене висели две латунные грелки. Ими больше не пользовались, как и песочницей, употреблявшейся когда-то для просушки чернил вместо промокательной бумаги, и набором деревянных корыт для рубки капусты, и большим сусловарочным котлом в судомойне, но все эти вещи бережно хранились на своих исконных местах, а вместе с ними те старинные обычаи, которые можно было привести в соответствие с современными требованиями.
Напольные часы всю свою жизнь отставали ровно на полчаса, по ним домочадцы вставали в шесть, завтракали в семь часов и обедали в полдень; при этом почту и телеграммы разносили по новым часам, которые висели в конторе и показывали точное время по Гринвичу, передававшееся по телеграфу ежеутренне в десять часов.
Мисс Лэйн держала в голове оба отсчета времени. Хотя она любила старину и старалась сохранять ее дух и реликвии, в других отношениях она опережала свой век. Доркас много читала – не поэзию и не художественную литературу (у нее был не тот склад ума), но выписывала «Таймс» и была в курсе происходящего в мире, особенно по части изобретений и научных открытий. Вероятно, она являлась единственным человеком в Кэндлфорд-Грине и его окрестностях, кому было знакомо имя Дарвина. Также кузина Доркас интересовалась международными отношениями и тем, что ныне называют крупным бизнесом. Она владела акциями железных дорог и местной компании, обслуживающей канал, что было необычно для женщины ее положения, и впоследствии, когда Лора читала ей вслух газету, следила в новостях за так называемым делом «Компании по производству подстилки из исландского мха».
Живи мисс Лэйн позднее, она, должно быть, оставила бы свой след в мире, ибо обладала умением быстро и безошибочно разобраться в ситуации, воображением, способствовавшим предвидению, и силой, помогавшей довести дело до конца, что подразумевало несомненный успех. Но в те дни у женщин, особенно родившихся в маленьких деревнях, было мало перспектив, и Доркас пришлось довольствоваться руководством собственным небольшим заведением. Когда умер ее отец, оставив свое дело ей, своему единственному ребенку, поведение мисс Лэйн сочли странным и довольно неприличным, ведь вместо того, чтобы продать предприятие, удалиться на покой и жить, как подобает леди, в Лимингтон-Спа или Уэстон-сьюпер-Мэр, она, вопреки ожиданиям близких, просто заменила отцовское имя на бланках своим и продолжила управлять предприятием.
– А почему нет? – спрашивала Доркас. – Я годами вела бухгалтерские книги и писала письма, а Мэтью – отличный кузнец. Отец перед смертью целых десять месяцев не заглядывал в кузницу.
