Когда малышка Доркас немного подросла, ее отправили в школу на недельный пансион, и школа эта, по-видимому, была еще старомоднее, чем дом мисс Лэйн. По словам последней, девочки даже во время игр обращались друг к другу «мисс такая-то» и каждый день лежали на голом дощатом полу в спальне, чтобы улучшить осанку. Наказание бдительно соизмерялось с проступком. Мисс Лэйн больше всего запомнилась кара, положенная за гордыню или тщеславие, которую она впоследствии часто высмеивала: провинившаяся стояла в углу классной комнаты и повторяла: «Смирись, гордое брюхо», похлопывая упомянутую часть тела. Девочек учили писать красивым четким почерком, «подсчитывать расходы» и заниматься изящным рукоделием, что восемьдесят–девяносто лет назад считалось достаточным образованием для дочери мелкого ремесленника.
Однажды, выдвинув ящик стола, чтобы показать Лоре какое-то сокровище, кузина Доркас наткнулась на белый шелковый чулок, который взяла и внимательно осмотрела.
– Как тебе моя штопка? – спросила она; но лишь когда Лора натянула чулок на свою руку, чтобы рассмотреть его повнимательнее, она увидела, что пятка, подъем и часть носка буквально состоят из штопки. Шелковые нитки были точно подобраны под цвет первоначального материала, а работа выполнена мелкими стежками, имитировавшими чулочную вязку.
– Должно быть, у вас ушла на это целая вечность, – не могла не заметить девочка.
– Точнее, целая зима. Причем потерянная впустую, ведь я так никогда и не надела этот чулок. Мама откуда-то доставала его и давала мне штопать, когда дома бывали мужчины. В ту пору считалось неприличным заниматься в присутствии мужчин обычным шитьем, за исключением мужских сорочек, разумеется; и речи не могло идти о том, чтобы приняться за женское нижнее белье или нечто подобное; что же касается чтения, его полагали напрасной тратой времени; сидеть сложа руки тоже не дозволялось, это значило показывать плохой пример; зато вырезать в чулках дырки и потом штопать их считалось похвальным трудолюбием. Радуйся, что ты родилась позднее.
Хотя мисс Лэйн владела искусством штопки, больше она никогда не штопала свои чулки, а отдавала их Зилле, чья штопка была видна с другого конца комнаты. Вероятно, кузина Доркас полагала, что наштопалась на всю жизнь.
Кузница располагала легкой рессорной двуколкой и красивой гнедой кобылой по кличке Пегги, и три раза в неделю Мэтью и два коваля, прихватив связки подков и ящики с инструментами, объезжали охотничьи конюшни. Иногда оставшийся подмастерье тоже уезжал, и остывшая кузница стояла холодная, безмолвная и темная, если не считать длинных полос дневного света, просачивавшихся сквозь щели в ставнях. Тогда Лора прокрадывалась туда через дверь, ведущую в сад, и вдыхала резкие запахи железа, масла, золы и обрезков копыт, трогала меха и наблюдала, как разгораются тусклые угли; поднимала большой молот, чтобы почувствовать его вес, и позвякивала маленькими по наковальне. Еще один приятный звук, имевший отношение к кузнице, часто слышался по ночам, когда домочадцы уже лежали в постелях: это возчик, вернувшийся с ярмарки, сваливал на лужайку перед мастерской длинные железные прутья – заготовки для подков. Раздавалось похожее на колокольный звон «дзын… дзын… дзын…». Затем возчик что-то ласково говорил усталой лошади, и тяжелые колеса ехали дальше.
В кузницу приводили подковывать всяких лошадей: тяжелых ломовиков, стоявших тихо и терпеливо; лошадей, таскавших фургоны пекаря, бакалейщика и мясника; несчастных старых кляч, принадлежащих цыганам или рыботорговцам; время от времени – гунтера какого-нибудь заезжего гостя либо обитателя местной конюшни, потерявшего подкову, не дождавшись подковки по расписанию. По соседству держали нескольких ослов, и их тоже нужно было подковывать; но это всегда делал самый молодой коваль, потому что старшие считали ниже своего достоинства становиться мишенью для остроумия прохожих.
– Иа-иа! Иа-иа! – кричали те. – А ну, скажите мне, кто главнее, человек или животное, будь я проклят, если вижу между ними разницу!
Большинство лошадей были очень терпеливы, но некоторые, когда к ним приближался коваль, вырывались, брыкались и вставали на дыбы. Этих Мэтью подковывал сам, и под его умелой рукой они тут же успокаивались. Ему и нужно было всего лишь провести рукой по гриве и прошептать животному несколько слов на ухо. Вероятно, лошадей успокаивали поглаживание и голос; но все считали, что кузнец нашептывает какие-то заклинания, которые имели над ними власть, а он охотно поддерживал эти представления и, когда его спрашивали, заявлял:
– Я просто говорю с ними на их языке.
Кузнецы знали всех местных лошадей наперечет и обращались к ним по кличкам. Даже раз в полгода выписывали счета: «Такому-то, эсквайру. За подковку всех (или передних, или задних, в зависимости от обстоятельств) копыт Фиалки (или Куколки, Белоножки, Серой Леди)». На стенах кузницы висели связки практически готовых к использованию подков, изготовленных в свободное время, но обычно требовалось немного подогнать их на наковальне, пока лошадь ожидала подковки.
