— Верно, — морщась, соглашается Говорухин и хмурый идет в кусты, а когда приносит охапку хвороста, Саша качает головой.
— Что это? — с укоризной спрашивает он. — Прутики, прогорят в момент, как порох. Надо толстых… Топором сухостойных стволов нарубить.
Взяв топор, Говорухин нехотя отправляется за дровами, а Саша перебирает в охотничьей сумке, напевает. Вскоре доносятся глухие удары топора.
— Так-то, Павел Елизарыч! — шепчет Саша и с усмешкой поворачивает лицо в сторону невидимого Говорухина.
Наконец топливо заготовлено, и охотники садятся над сумками с провизией: надо подкрепиться перед ходьбой по болотам. Достают еду, раскладывают на брезент: хлеб, вареные яйца, копченую колбасу, помидоры, редиску, пучки зеленого лука.
— Саша! Где там у нас?..
Шофер до пояса влез в машину, и Говорухину виден только тощий зад его и худые ноги, в загнутых раструбами резиновых голенищах.
— Сейчас, — слышится из машины, и вслед за этим Саша пятится задом, вытаскивая ведро.
— Лед-то не весь растаял, — говорит он, ставя в тень ведро, и достает из него банку с маслом, бутылку водки. — Холодненькая, мерзавка!..
— Э-э-э! — блеет Говорухин и трет ладонь о ладонь. — Перед охотой сам бог велел.
Чокаются складными походными стаканчиками, выпивают, крякают, закусывают молча, сосредоточенно.
После второго стаканчика Говорухин совсем развеселился. Хрустя малосольным огурцом, говорил нараспев:
— Замечательно! Воздух… тишина… свобода!.. А ты заметь, как легко тут водка пьется… как по маслу в горло проскальзывает… Потому что на природе. Хорошо ведь? А?
— Хорошо, Павел Елизарыч.
— А как утки?
— Есть. Только не взлетают. Рядом в осоке прячутся, а не взлетают. Крепки на сидку. Придется ходить по болоту, выгонять под выстрел.
— Что ж, походим, не привыкать.
Допив поллитровку и наевшись, они убирают продукты в машину и лежат, покуривая.
— А ты молодец, Саша! — Говорухин хлопает шофера по плечу. — В какое глухое место привез! Красота!.. И всегда так… — Помолчав немного, он с еще большим восторгом продолжает: — Бог ты мой! Сколько мы исколесили с тобой!.. А-ах! Ты незаменимый, Саша! За это и держу тебя. Хоть иной раз ты и дерзишь мне.
— Это не дерзость, а прямота. — Подумав, Саша добавляет — А сами-то вы!.. Порой так завернете, что до печенок обидно. А еще Матрена Кузьминишна. Не уступит вам в ругани.
— Во-первых, не зови ее Матреной, она страх как не любит этого, а зови Мариной.
— Ладно, пусть Марина.
— Во-вторых, она женщина, ну а это значит — в натуре ее капризы, вспыльчивость, гордость наконец…
— Другой бы на моем месте не простил… Марине Кузьминишне, а я… привык я к вам.
— Ну, ты ее прости. А? Что, плохо тебе у меня?
— На побегушках у Матрены Кузьмияишны трудно быть. Загоняла: туда свози, то привези, как будто я к ней нанимался, а не в учреждение.
— Ну, я ей укажу, больше не будет этого, станешь ездить только по служебным делам.
Саша недоверчиво смотрит на Говорухина.
— Разве тебе плохо у меня, Саша?
— Да нет, не так чтобы плохо.
— То-то! Я с тобой не расстанусь, ну и ты держись за меня. На мои век выборных должностей хватит. Может, еще на «Волге» возить меня станешь.
— Будет хвастать-то!
— А что, неправду говорю?
— Правду. Давайте отдохнем.
Не проходит и минуты, как из-под куста слышится дружный храп. Спят они крепко, раскинув руки и ноги, над раскрытыми ртами их вьются мухи, ползают по лицу.
А солнце тем временем опускается ниже, тень от куста делается длиннее, воздух понемногу остывает, и лягушки неуверенно начинают пробовать свои голоса.
Просыпаются охотники потные, с отекшими глазами, растирают онемевшие руки, выпивают по бутылке пива.
— Пора! — говорит Саша, поглядывая на запад, где солнце мигает напоследок, перед тем как утонуть в туманной лиловой дали.
Они опоясываются патронташами, вынимают из чехлов ружья. Пока Саша запирает и проверяет дверцы машины, Говорухин прицепляет к поясу нож в кожаных ножнах.
Внезапно слышится треск мотоцикла. Все ближе, ближе, вот он останавливается, глохнет — и доносятся неясные человеческие голоса.
— Принесло! — злится Говорухин, еле поспевая за Сашей.
Болото было большое, мелководное, травянистое, с изорванными низкими берегами, поросшими лозняком. Трава над водой шевелилась, из нее доносилось утиное кряканье, Саша бросил в болото палку, но утки не вылетели.
— Топтать! — сказал он и шагнул в прибрежную заросль. — Идите на те кустики…
Говорухин полез в болото, ноги провалились в вязкое дно, запутались в зарослях.
Вдруг его оглушило шумом, плеском, обдало брызгами, и прежде чем он успел что-нибудь сообразить, пара кряковых, со свистом рассекая крыльями воздух, взмыла над камышом. Рядом грохнул выстрел, одна утка как-то неловко повалилась на крыло, судорожно пробуя удержаться в воздухе, потом камнем шлепнулась в воду. «Везет Сашке», — подумал Говорухин и, взяв на изготовку ружье, пошел, с трудом вытаскивая из тины ноги.
