То, что чувственные наслаждения имеют свойство бесследно испаряться, Альбина догадывалась и раньше, но тон и обстоятельства, при которых это было сказано, ее тронули. Она опасалась за Мишу, однако он мужественно перенес этот удар. Чтобы не сойти с ума, Миша несколько раз пытался сблизиться с новым другом, но киевские гомосексуалисты шарахались от него, как от прокаженного. Изначально Миша не был гомосексуалом, близкие люди изменили его ориентацию. Наряду с матерью Миши и Сандомирским, Альбина считала причастной к этому и себя. Такая глупость.
Альбина настойчиво просила Мишу анонимно обследоваться на СПИД, но тот упорно отказывался. Обследование он прошел втайне от Альбины и знал свой приговор. Он не хотел, чтобы Альбина знала, что он живет с ощущением близкого конца. Это был его крест, и только его. Он нес его с чувством, будто его ни за что осудили, назначили срок и заточили в тюрьму, освободиться из которой он сможет, только умерев. Пока все было благополучно, но Миша знал, что это мнимое благополучие и скоро его не станет.
На загнивающем Западе жизнь больных СПИДом уже научились продлевать с помощью новых лекарств, и они оставались в живых до тех пор, пока их принимали. Здесь же, каждый больной СПИДом был обречен. Не уцелел даже искушенный во всех отношениях, далеко не бедный Сандомирский. Поэтому Миша, как и Альбина, рвался на Запад, там была жизнь, здесь ‒ была смерть.
Вместе с Сандомирским к Альбине пришли по-настоящему большие деньги. Родственников у Романа Львовича не было, и после смерти, согласно его завещания, два его небольших антикварных магазина, а главное, налаженные связи на черном рынке антиквариата и разветвленная сеть скупщиков, паутиной опутавших Украину и даже, забросившие свои тенета в далекую теперь Молдавию и Белоруссию, перешли к ней. И заработал конвейер, все текло ей в руки со скоростью, какая бывает только во сне.
Антиквариат: живописные полотна великих мастеров, иконы, ценные эскизы оперных декораций известных художников, редкостные фолианты, старинные ювелирные изделия, уникальные коллекции марок и монет, случалось, даже ценная мебель, – нескончаемым потоком поплыл через Польшу, Румынию, Болгарию дальше, на Запад. На всех направлениях работали завербованные проводники и проводницы международных поездов, водители международных автобусов и грузовых трейлеров, а также вольные стрелки на собственных автомобилях.
Альбина металась по дальнему и ближнему зарубежью, организовывала перевалку товара, закрепляла на промежуточных и конечных пунктах доставки надежных людей. Их, как всегда, не хватало, на всех этапах прохождения антиквариат воровали, постоянно возникали конфликты, которые необходимо было пресекать быстро и жестоко. Здесь не нужны были ее знания языков, люди с которыми она общалась, понимали только один язык, – язык силы, угроз и принуждения. Но прибыль покрывала все, антиквариат из Украины и других республик бывшего Советского Союза пользовался на Западе спросом.
Альбина как-то задала вопрос Сандомирскому: «Когда же вещь из обычной, становится антикварной? Через двести, триста лет?» Внешне легкомысленный Сандомирский, с его привычкой всегда и всем забавляться, ответил сразу, и ответ его был не в бровь, а в глаз: «Нет, намного раньше. Любая вещь становится антикварной, когда меняется стиль. Иначе, на чем бы мы зарабатывали?» От Сандомирского она переняла и его излюбленную формулу: «Сколько стоит один грамм золота, самой развысокой пробы? Не более десяти долларов. А сколько этот грамм будет стоить в историческом раритете? В тысячу раз больше».
Антиквариат – беспроигрышный вид инвестиции. Произведения старых мастеров имеют одну особенность, их цена неуклонно растет. Это обусловлено тем, что подлинно высокохудожественных антикварных изделий мало и не может быть больше, их количество ограничено самой надежной из преград – временем, лишь изредка являющим миру гениев. Об этом свойстве антиквариата знают те, кто ищет, как сберечь свои деньги от неминуемой инфляции. Большие, быстрые, грязно добытые деньги.
И настал день, когда какой-то коллекционер, какая-то выжившая из ума, трясущаяся медуза выкрикнула ей в лицо: «Как можно?! Вы без жалости рубите наши корни. За презренные сребреники вы продаете на чужбину предметы исторического значения, нашу историю. Тот, кто не знает своей истории, не сможет понять, кто он есть». Но это нисколько не трогало Альбину. Ее цельная натура представляла собой незыблемый монолит, она не любила заглядывать в себя и умела ладить со своей совестью. Жизнь прессует, и у человека на все, даже самые дикие ситуации, создается иллюзия обыденности происходящего. И что, в конце концов, такое картины, ‒ всего-то засохшая краска на мешковине.
