Он набрал номер мобильного телефона Хоменко. Тот ответил сразу, будто поджидал, когда Очерет ему позвонит. Хоменко принялся поспешно и многословно рассказывать о том, как он тяжело и почти смертельно заболел и как у него открылась, то есть обострилась, боевая рана, в смысле, травма, но боевая… В связи с этим он вынужден был взять больничный лист для того, чтобы… «Вернее, с тем, чтобы затем не было после ни у кого никаких претензий и, чтобы никто не клеветал, что он здоров… Потому что он знает, что на него клеветают, от этих клеветаний даже здоровый может заболеть и помереть…» ‒ не замолкая, канючил Хоменко. Очерет оборвал его на полуслове, строго отчеканив:
– Ваш больничный лист аннулирован. Генерал Останний приказал вам выздороветь. Слушайте новый приказ: «Опергруппе снять наблюдение за Розенцвайг. Всем быть на связи и отдыхать по домам, до моего особого распоряжения». Повторите.
Когда Хоменко, заикаясь и путаясь, повторил приказание, Очерет, на манер генерала, пролаял в трубку: «Выполнять!» Бросив напоследок взгляд на широко раззявленный рот Мусияки с высунутым сизым языком, и посмотрев на лужу мочи под его ногами, Очерет ровным, лишенным каких-либо оттенков голосом, произнес:
‒ Вот и все твои заслуги перед родиной. Как и у каждого из нас… ‒ и навсегда покинул квартиру сто шестнадцать.
Глава 17
В кармане халата Альбины что-то шевелилось.
Первое, о чем она подумала, ‒ у нее в доме поселился полтергейст! Полный бред. Еще немного, и начнут мерещатся приведения. Это пульсировал в вибрационном режиме мобильный телефон. Альбина сообразила, что происходит, только после того как он принялся противно пищать по возрастающей. Все нет времени подобрать подходящую мелодию. Когда оно у меня будет? На дисплее обозначилось имя того, кто звонил.
– Это я, – очень тихо прозвучал в трубке голос Склянского.
«Мог бы и не говорить», ‒ с облегчением и радостью подумала Альбина. Этот телефон предназначен только для него, и они оба об этом знали.
– Я вас разыскивала. У вас неполадки с телефоном?
– Нет. Не мог до него добраться. Попал в больницу.
– В какой вы больнице?
– Октябрьская.
– Ни слова больше! Держитесь, я сейчас буду.
Октябрьская городская больница, в прошлом старейшая больница Киева имени Цесаревича Александра Александровича, располагалась на склонах летописного Клова. Альбина о ней читала в справочнике по достопримечательностям Киева. Она была открыта в 1875 году на средства, собранные жителями Киева, которые собирались ими в течение десяти лет.
Стремительно шагая, Альбина неслась по бесконечно длинному коридору больницы. Какая-то санитарка с сердитыми воплями погналась за ней. Альбина остановилась и взглянула ей в глаза, у той сразу пропала охота орать. С бледного, на удивление похорошевшего лица, на нее глянули широко раскрытые глаза разъяренной Багиры. Душевные переживания укорачивают наши дни, но, быть может, только тогда мы и живем? Криво ухмыляясь, повелительница тряпок отступила.
Зеленые деньги универсальной отмычкой открывают любые двери. Дверь реанимационного отделения не исключение. Склянский лежал на функциональной кровати, прозрачная трубка капельницы заканчивалась иглой в его иссохшей, почти детской руке. Он очень изменился, черты лица заострились, серую кожу прорезали глубокие морщины, ввалившиеся глаза глядели страдальчески. Альбина впервые заметила, что перед ней лежит дряхлый старик. С усилием шевеля пепельными губами, он едва слышно прошептал:
– Простите, Your majesty[26]. Годы…
– Меньше слов, берегите силы. Время еще не пришло. В этот раз ей ничего не достанется… Поверьте, я вам ручаюсь, – твердо сказала Альбина.
Склянский хотел кивнуть и… ‒ не смог. В знак согласия слегка прикрыл глаза. Он силился ей что-то сказать, но лишь беззвучно шевелил губами. Его руки, лежащие поверх одеяла, начали двигаться, худые пальцы медленно и непрерывно перебирали и теребили одеяло, словно искали что-то и не находили.
На экране, стоящего возле кровати монитора, сильно упростился рисунок кардиограммы, пронзительно начал пищать зуммер. К Склянскому неторопливо подошел врач, его лицо закрывала маска. Он что-то коротко сказал медсестре, та открыла сейф, достала оттуда флакон и набрав в шприц прозрачную жидкость, ввела ее в резиновую манжетку капельницы. Зуммер умолк. Врач ушел.
Альбину покоробило безразличие персонала, хотя она и понимала, что это результат опыта помноженного на компетентность, но от этого было не легче. Склянский спал, его дыхание было спокойным, размеренным, щеки слегка порозовели и, что особенно ее обрадовало, на его лице появилась едва заметная умиротворенная улыбка. В просторном реанимационном зале Альбина сразу выделила молодую сноровистую медицинскую сестру и отозвав ее в сторону, убедительно сказала:
– У меня к вам предложение. Здесь лежит близкий мне человек, ему нужен особый уход. Вы не могли бы взяться за это? Я буду платить вам двести долларов в неделю. Оплата вперед. Вот первый взнос, – согласно кивнув, медсестра взяла протянутые деньги.
