– Да, насчет Грабова.
– А у вас досье на него имеется?
– Скоро пришлют из Саппоро. А что?
– Да нет, ничего.
Он направился к кассе, все так же поигрывая ключом.
– Ты чего на него накинулся?
М-да, учить Ганина предъявлять претензии не надо.
– Накинулся – значит, так надо.
– Кому надо?
– Кому надо, тому и надо… Суши-то хоть ничего?
– Суши отменные! Вон, смотри, угорь жареный едет. Он во рту прямо тает!
Я протянул руку к конвейеру, снял с него блюдечко с двумя внушительными ломтями зажаренного в сладкой сое до шоколадного глянца угря и решил, что вправе на полчаса забыть про дела. Жалеть себя нужно как можно чаще, это отличный принцип, универсальная отмазка, как любит говорить вот этот вот симпатичный сероглазый король, сидящий напротив меня и уплетающий какую там? Одна, две, три… Ага! Двадцать третью тарелочку.
– Ты чего это в такую рань сюда заявился? Ты же рыбу собирался ловить!
– Да я ловил. Сначала пошел тачку взял напрокат, а потом к волнорезу поехал. Половил немножко, посидел на бетоне два часа. Не поймал ни черта, только фигню одну, и ту не в море. Ну а после мне есть захотелось. Вот я сюда и приехал. Место хорошее, тихое, недорогое. Кальмара будешь?
– Не жесткий он?
– Да нет, вроде мягкий.
– Давай попробую.
Я снял с конвейера розовую тарелочку с полупрозрачными кальмарными суши.
– Как тебе этот Игнатьев? Ты его раньше не встречал?
– Нет, не встречал. Дай-ка мне имбирь… А что? Чего ты на него так накинулся-то? Смутил мужика. Он, по-моему, ничего, интеллигентный довольно-таки…
– Поглядим-поглядим, какой он интеллигентный… Про Грабова разговор был?
– Был.
– И что он тебе рассказал?
– Сказал, что никакого траура по поводу его смерти объявлять не собирается… Кету будешь?
Мимо нас проезжала голубенькая тарелочка с парой рисовых колобочков, прикрытых оранжево-персиковыми ломтиками лосося.
– Вот эту?
– Ага! Отличная кета!
– Это не кета. Кета на желтых тарелках ездит по сто двадцать йен. А голубые – по двести двадцать. Значит, это нерка или чавыча.
– Ну все равно отличная рыбка. Возьми.
Толк в рыбе Ганин знает. Нерка или чавыча – поди их отличи! – оказалась действительной классной. Она растаяла во рту и даже не потребовала приправы из маринованного имбиря.
– Да, Ганин, лосось отличный, ты, как всегда, был прав!
– Я так полагаю, ты этого Игнатьева будешь раскручивать? Тут я тоже прав, нет?
– Конечно прав. Ты, Ганин, всегда и во всем прав. Он тебе ничего про свою работу не рассказывал?
– Так, в общих чертах…
– И что он тебе в общих чертах наговорил?
– Ну что-что… Работает он здесь по три месяца в году, в пик лососевой путины и в начале крабовой. Сетует на то, что его по межправительственному соглашению к моменту полной раскрутки крабовой путины в Москву отзывают. Он, говорит, здесь должен, по идее, находиться до ее окончания.
– Да это все твои соотечественники так говорят. Пока они здесь, им же валюта идет, зарплата плюс командировочные за счет правительства Японии. Как тебе в нашей академии. Чем дольше здесь сидишь, тем больше получаешь.
– Это уже интимные тонкости. Я в них не вникал, но понял, что капитана этого убиенного-отравленного он не любил. Я так понимаю, что, как только он в Москву уезжает, этот Грабов здесь хозяйничает – вернее хозяйничал – в полный рост. Беспредел устраивал. Вон, кстати, и крабы его едут. Будешь?
– Нет, они вареные, а я только сырые суши признаю. Краба я отдельно ем, ты же знаешь.
– Да я подумал, вдруг ты разнообразия захотел… Вещественных доказательств попробовать… Тогда я тоже не буду.
– Да ешь ты своего краба! Я вот лучше брюшко тунца возьму.
– Ага, брюшко классное. А тунца самого не бери. Он у них мороженый, во рту разваливается, ватный какой-то – не фонтан… А вон, кстати, тоже штука неплохая – лосось поджаренный с лимоном. Попробуй, у нас в Саппоро такой редко бывает.
Лосось действительно оказался оригинальным по вкусу. Ломтики горбуши обжарены так, что мякоть остается мягкой, а шкурка с краю сильно прожаривается и похрустывает на зубах, когда ешь. Сверху лежит четвертинка кружочка лимона, которую перед заглатыванием рыбы надо палочками немножко подавить, чтобы сок попал на нее. Отжатый лимон я есть не стал, снял его, обмакнул сушину в соус и отправил в рот. Вкусная штука!
Ганин смотрел на меня сытыми, но все еще жадными глазами. Он уже достиг своего предела (26 тарелочек!), и теперь из него в моем направлении выдавливалась зависть в духе «видит око, да зуб неймет».
– Не лезет больше, Ганин?
– Не лезет.
– А ты походи – глядишь, еще пара жареного лосося засунется.
– Нет, не могу больше. Хорошо еще, что я пиво пить не стал.
– Да, кстати! А чего это ты чаек пьешь? Ты же не на работе!
– Не на работе, но зато на машине. Причем не на своей. Вечером давай пивка выпьем, как договаривались… Да, еще… Я пока рыбу ловил…
– Подожди-ка! О машине. У Игнатьева машина есть, ты не знаешь?
– Ты ключ, что ли, заметил?
– Заметил.
– А тут вот загвоздочка! Я ему между делом сказал, что машину напрокат взял, и спросил, как он тут свои транспортные проблемы решает.
– А он что?
