Действительно, журналистов оказалось неожиданно много. Я автоматически прикинул, что здесь есть корпункты всех пяти хоккайдских телекомпаний, отделения региональной газеты «Хоккайдо» и центральных газет «Асахи» и «Майнити» – вот, собственно, и набралась эта куча из двух десятков любознательных борзописцев.
Мы вылезли из «Опеля» и двинулись к дверям. Я вспомнил недовольство Осимы тем, что заявился сюда в джинсах, и мысленно похвалил себя за решение оставить форму в Саппоро. Из всей журналистской братии вниманием нас удостоил только один толстый парень с диктофоном в руке. Он повертел круглой головой на короткой шее, разрываясь взглядом между нами и Сато и прижимая при этом пухлую ладонь к левому уху. Этот странный жест страдающего отитом человека был тут же прокомментирован умным Ганиным:
– Команды получает, смотри!
Но в этот момент команда, видно, уже была получена – толстяк бросил Сато и подкатился к нам.
– Прошу прощения! Вы тоже заняты расследованием убийства капитана Грабова?
Я решил играть дурачка до последнего.
– Каким расследованием?
– Вы, конечно, знаете, что сегодня ночью в Немуро был убит капитан российского судна?
– Какой капитан?
До дверей гостиницы оставалось метров десять, и этот жиртрест торопился обежать нас справа, чтобы перегородить дорогу.
– С вами представитель российского консульства? Или следственных органов?
– Каких органов? О чем вы? Дайте пройти!
– Ну вы же не будете отрицать, что у вас сейчас состоится встреча с российским рыбным инспектором Игнатьевым. Вы ведь идете к нему в номер четыреста пятнадцать, да?
Черт! Что это? Ну про номер Игнатьева узнать не проблема. Но о том, что я иду с ним разговаривать, – об этом-то как он узнал?
– Ни в какой номер четыреста пятнадцать я не иду! Я иду в бар, чтобы выпить кофе со льдом! И заметьте, сделать я хочу это в полном одиночестве! По крайней мере, без вашего участия!
Мы с Ганиным вошли в холл. Я быстро оценил обстановку. Осимовский наблюдатель на месте, дует свой кофе и ловит мух. Слева в креслах двое дедушек дымят в потолок и с наслаждением вспоминают, судя по степени их дряхлости, то ли Цусиму, то ли Перл-Харбор. За стойкой администратор имитирует скуку, но пытается при этом через окно пронаблюдать за оторопевшим от журналистского приступа и растерявшимся от щедрого мужского внимания Сато.
Итак, сначала надо расставить все точки над «ё». Я двинулся к наблюдателю.
– Как стрельба по движущимся мишеням? Идет?
Он, видимо, был готов к своему раскрытию и невозмутимо проговорил:
– Нет, не идет. Газету жалко.
– А газетчиков?
– Что «газетчиков»?
– Жалко?
– А, этих… – махнул он рукой в сторону улицы. – И этих жалко. Они же люди, млекопитающие. Вернее, млекопитающиеся. По крайней мере, «млеко» точно.
– Не думаю, что «млеко». Они обычно другую жидкость из нас пьют. Платят хорошо?
– М-м?
– Платят, говорю, хорошо?
– Кто платит?
– Они.
– Кому?
– Вам.
– В каком смысле?
– В прямом.
– Да вы что? Вы думаете, я их сюда позвал?
– Нет, я о другом. Зачем вы сообщили им о моей встрече с Игнатьевым?
– О какой встрече? Я ничего не знаю!
Только тут я вдруг почувствовал, что меня кто-то тянет сзади за локоть. Кроме Ганина, больше было некому. Те деды, которые нежились в креслах, вряд ли способны поднять собственными силами бумажную салфетку.
– Подожди, Ганин! – огрызнулся я, не поворачиваясь.
– Да нет, это ты подожди! Чего ты на парня накинулся? Ты что, не понял ничего?
Я развернулся и встретился лицом к лицу с явно чем-то недовольным Ганиным.
– Кончай вопросами говорить!
– Ты наушник в ухе у этого пельмешка видел?
– Ну?
– Ну-ну! У него в джипе – или на чем он там приехал – наверняка помощник сидит с пеленгатором. Ты что, вчера родился? Не знаешь, как они сейчас работают? Сидит этот чувак в тачке и слушает все разговоры в округе. Ты же у гостиницы Сато звонил?
– Ну звонил.
– Ну так они тебя и услышали! Ты что, не обратил внимание на то, что эта сарделька тебя по фамилии не назвала?
– В смысле?
– Да если бы он тебя огорошить хотел, он бы к тебе по фамилии и по званию обратился! Ведь этот товарищ знает наверняка, кого он пасет. А журналюга к тебе без имени полез! Тебе же Сато ничего не ответил, по имени ведь тебя не назвал!
– Да?
– Да. Извинись перед мужиком!
Вообще-то, извиняться за ошибки и недоразумения перед нижестоящими, да и вообще перед кем бы то ни было, не в моих правилах. Во-первых, потому что это равносильно признанию собственного поражения, а кто из нас любит проигрывать? Извинился – значит выбросил белый флаг, после которого уже никакая борьба не ведется. Но ведь мириться-то с этим не хочется, хочется продолжать сопротивление, хочется все-таки победить. А во‐вторых, я редко допускаю ошибки, так что привычка их признавать и за них извиняться у меня к моим сорока пяти как-то не выработалась. Моя фамилия Минамото тоже о многом говорит всякому японцу. По крайней мере о том, что белый флаг для меня вовсе не означает капитуляцию, а совсем наоборот. Поэтому японцы, знающие мою фамилию, меня понимают и в подобных ситуациях извинений не ждут.
– Ладно, Ганин. Только ради тебя.
