– Сейчас военные по внутренней связи передали, что в переводе на японский это что-то типа «потише, а то будет пожар».
– Чего?
– Да я и сам толком не понял. У них переводчики еще те. Но, видно, это не название, а предупреждающая надпись. Здоровыми буквами такими написано, да еще и белой краской. А названия не видно.
– Ладно, пускай другие с ней разбираются… А почему это вы про внутреннюю связь сказали? Вы что, военных прослушиваете?
– Вот, порт уже. Подъезжаем.
Ох уж мне этот Сато! Натаскал их тут Осима в плане конспирации – слова не вытянешь.
А военных они, безусловно, слушают, особенно в такой ситуации. И это, в общем, правильно. Вояки же никогда толком ничего не рассказывают, все скрывают до последнего. А коснись чего, это же осимовским ребятам – Сато вот этому, например – придется здесь в Немуро с населением работать, панику ликвидировать, эвакуацию организовывать. Какой бы козел этот Осима ни был в человеческом плане, в профессиональном он мне нравился все больше и больше.
Мы въехали на территорию порта. У пирса болталось десятка три-четыре разнокалиберных судов. Одно из них, видно, только-только отчалило и не спеша покидало гостеприимный городишко. Судя по невозможности определить изначальный цвет судна, безнадежно пропавший под густым слоем ржавчины, суденышко было не японское.
На причале, у самой кромки пирса, стоял Осима. Он провожал грустным взглядом уходящую в море посудину и даже не отреагировал на мое появление в его поле зрения.
– Провожаете кого?
Осима вздрогнул от неожиданности и обратил на меня подернувшиеся сентиментальным туманом глаза.
– Да вот, уехали мои таджики.
– Кто?
– Таджики.
– Какие таджики?
– Таджикские таджики. Других вроде не бывает.
– Что за таджики такие?
Осима дернул головой, стряхивая с себя нахлынувшие эмоции.
– Мы ведь с вами на «Пионер Сахалина» идем?
– Угу.
– Ну, пошли тогда, он на восьмом причале.
Мы оставили Сато в машине у въезда на пирс и пешком повлеклись к восьмому причалу. По дороге Осима поведал мне душещипательную историю своих таджиков.
– Трое их было: Махмуд-Абдулла, Зухраб-Алипаша и Петр Николаевич Мухин.
– Что это за имена такие? Мухин – это вообще русская фамилия.
– Да мы так и не узнали, как их по правде зовут. Врали они всегда, а на следующий день забывали, что врали. Патология какая-то. Например, Махмуд говорил в четверг, что его Махмудом зовут, а в пятницу на Махмуда уже не откликался, говорил, что он Абдулла. Зухраб тоже. Они мне много имен называли, я только эти четыре запомнил.
– А Мухин?
– Да я думаю, он не Мухин никакой. У него единственного паспорт есть, советский еще. Там его фотография: физиономия черная, борода, усы, глаза как угли, сам в папахе высокой, каракулевой. А фамилия стояла Мухин и имя-отчество – Петр Николаевич. Какой он Мухин, к черту! Тоже какой-нибудь Магомет Шайтанович! Да и год рождения был двадцать седьмой, а ему от силы сорок.
– Так что они здесь у вас делали-то?
– В конце апреля к нам зашло украинское судно. «Таймыр» называлось. Оно в Охотском море минтай ловило и к нам для дозаправки зашло. Солярку они покупали, водку, кур мороженых. Так вот, эти… черт, как их там? Забыл!
– Украинцы, что ли?
– Да нет, не украинцы. Их таджики по-другому называли. На букву «х» как-то…
– Хохлы?
– Ага, вот – хохлы! Так вот, эти хохлы погнали с судна трех таджиков. Сказали, надоели они им. Я так подозреваю, они на религиозной почве разошлись. Хохлы эти явно атеисты, я их трезвыми за все пять дней, что они кур и пиво скупали, ни разу не видел. А таджики пили аккуратно и молились часто. Половички цветные такие раскатывали где ни попадя, коленками на них бухались и молиться начинали. Не знаю, в общем, что там у них вышло, но только «Таймыр» ушел, а таджики на берегу остались. Ну и началась тут с ними маета! Паспорт только у Мухина, да и тот явно поддельный. Ни виз, ни паспорта моряка, ни разрешения на высадку – ничего у них нет. Денег – с гулькин хвост. Иммиграция сказала, что такие крутые дела их не касаются и что заниматься ими должны мы. По-русски они говорят плохо, очень плохо, падежей совсем не знают, мужской род от женского отличить не могут – протоколы их допросов писать и переводить было еще то удовольствие. Определил я их в нашу КПЗ, благо она у нас почти всегда пустая. Люди они мирные, не крикливые. Через две недели мы их даже в город стали отпускать. Ребята им йен по пятьсот давали, они ходили мороженое кушать.
– С Токио-то связывались?
– Да связывались. Звонили в МИД, просили помочь. А они сказали, никакого посольства Таджикистана в Токио нет, и вообще, мол, отстаньте. Домой эти таджики не хотели, говорили, у них война идет отечественная…
– Гражданская.
– Да нет, я тоже раньше думал, что гражданская. В газетах так в наших и пишут. А они говорят: «Сам ты «гражданская»! Отечественная самая настоящая!» Они каким-то образом из Таджикистана добрались до Находки, а там, значит, к хохлам на судно пристроились. У Таджикистана, говорят, свой морской флот маленький.
– Я смотрю, они вам много лапши на уши навешали.
– Какой лапши?
– Да про таджикский морской флот и отечественную войну.
