– Как думаешь, в этом молодом человеке сто восемьдесят есть?
– Я думаю, в нем метр восемьдесят пять, не меньше.
– Да ну! От силы сто восемьдесят два…
И тут произошло то, для чего, собственно, весь этот спектакль и разыгрывался. Парень обернулся, улыбнулся мне и сказал на неплохом русском:
– Ваш друг прав. Мой рост – сто восемьдесят шесть сантиметров.
Фонетика ничего, но, как и многие японцы, учившиеся русскому только у японцев, он неправильно произносит мягкий звук «с». Да и с мягким «д» проблемы. В его исполнении «восемьдесят» звучит как «вощемдзещачи». Типичная для нас ошибка, меня от нее только Ганин смог отучить (мордой об стол в течение двух лет), и сейчас ничего, уже ничего типа «спащибо» или «универщитет» от меня не услышишь.
Теперь, пока Ганин крутит своими серыми глазищами, мне остается только расставить точки над «ё».
– А вы, стало быть, господин Нарита.
Парень вернулся к своему занятию и, продолжая тереть розовым мылом белое полотенце, произнес:
– Да. Моя фамилия – Нарита, имя – Дзюнъити.
– Вот мы с вами и встретились. Правда, в таком неожиданном месте, но ничего. Меня зовут…
– Я знаю, кто вы, – оборвал он меня на полуслове. – И я знаю, чем вы здесь занимаетесь.
– А раз знаете, тогда давайте совместим приятное с полезным.
– Это как?
– А это – как ты там, Ганин, любишь говорить?
– Заодно и помоемся, – брякнул разомлевший от издающей пронзительный запах мяты зеленовато-коричневатой воды Ганин.
– Вот-вот, заодно и помоемся!
Нарита напрягся еще сильнее и замер, но психологический ступор со стороны опрашиваемого в мои планы никогда не входит.
– Вы намыливайте полотенце, Нарита-сан, намыливайте!
– Да-да, конечно, конечно…
Парень опять принялся за свое занятие. Я выбрался из массажной ванны, из которой начал свою атаку, и сел на ее бортик поближе к Нарите. Тот наконец-то закончил мылить полотенце и стал не спеша тереть свои не очень вразумительные чресла.
– Итак, вы переводчик при Игнатьеве, да?
– Да.
– Что вы можете о нем сказать?
– О ком? Об Игнатьеве?
– Да, об Игнатьеве.
– Ничего плохого. Я работаю с господином Игнатьевым уже третий год и могу сказать о нем только хорошее.
По тону парня было ясно, что в этом направлении двигаться бесполезно.
– Понятно-понятно. А что вы можете сказать о смерти Грабова?
– Минамото-сан, вы ведь знаете уже, что у господина Игнатьева с капитаном Грабовым были конфликты. Причины этих конфликтов вам также известны. Зачем мне их повторять?
– Если вы ничего нового мне про специфику этих конфликтов не скажете, то повторять для меня то, что я уже знаю от капитана Осимы и от инспектора Игнатьева, не нужно. Расскажите лучше тогда, что ночью произошло в ресторане.
– Вы же знаете.
– Меня интересует ваше видение ситуации.
– Я ничего конкретного сказать не могу. Была такая суматоха… Она всегда бывает на таких сборищах.
– То есть вы ничего не заметили?
– Ничего, что выбивалось бы из обычного хода таких, с позволения сказать, торжественных мероприятий.
– Где вы сидели? Рядом с Игнатьевым?
– Ночью за столом? Я вчера не работал, поскольку большинство гостей были русские. Да и ситуация была такая, что мой перевод не требовался. Поэтому меня посадили не с Игнатьевым, а напротив Мацумото, через стол, то есть фактически напротив всех троих – Игнатьева, Грабова и Мацумото.
– Значит, вы их постоянно перед собой видели?
– Когда они сидели – да. Но к одиннадцати все уже вставали, ходили, пересаживались…
– Хорошо. Блюда с фугу, в одном из которых был яд, подали после двенадцати. Когда к нему приступили, все трое опять сидели напротив вас на своих местах, да?
– Да. Потому что звучал очередной тост.
– Как по-вашему, могли яд подсыпать непосредственно за столом?
– Вы хотите спросить, мог ли господин Игнатьев подсыпать яд в фугу Грабову прямо перед его носом? Вы что, шутите?
– Почему шучу? Сами же говорите, была суматоха, шум, гам…
– В момент подачи фугу суматохи не было. Момент был достаточно торжественный, потому что хозяин ресторана любит, чтобы таким дорогим блюдам уделялось особое внимание. Чтобы гости могли спокойно, с чувством удивиться и восхититься его щедростью и оригинальностью. Не знаю, как морякам, но Грабову и Мацумото хорошо известно, что такое фугу и сколько эта рыба стоит. Поэтому ее поедание должно было происходить в спокойной обстановке.
– И все-таки?
– Что «все-таки»?
– Все-таки мог ли Игнатьев подсыпать яд непосредственно за столом?
– Во-первых, Игнатьев яд не подсыпал ни за столом, ни вне его. Я вам это заявляю с полной ответственностью и готов повторить это на суде или где еще. Во-вторых, ни у кого из присутствовавших не было возможности подсыпать яд за столом. Времени между подачей фугу на стол и смертью Грабова прошло от силы три-четыре минуты.
– Вы что пили вчера, Нарита-сан?
– Вчера?
– В ресторане на банкете.
– Видите ли, если вас интересует алкоголь, то я вообще не пью. А если вас интересует, что я действительно пил ночью, то это был холодный ячменный чай со льдом.
– Вы это серьезно?
– Насчет чего?
– Насчет того, что вы не пьете.
– Вполне. Так что списать мою невнимательность на опьянение вам не удастся.
