– Хорошо. Если это было не за столом, то когда, по-вашему?
– Яд могли подсыпать только в кухне.
– Вы в кухню заходили?
– Заходил.
– Когда? И сколько раз?
– Один раз. Где-то около одиннадцати.
– Зачем?
– Я должен был взять у одной из официанток черный хлеб.
– Что? Какой хлеб?
– Видите ли, накануне к русской официантке Марине приехал ее возлюбленный с Сахалина. Она ему всегда заказывает черный хлеб. Вот я и зашел его забрать. Взял, вышел и пошел на улицу положить пакет в машину. Потом вернулся в ресторан. Вот и все.
– А зачем вам черный хлеб? Вы что, его любите?
– Да нет, не очень.
– А зачем вы через Марину его заказываете?
– Я это делаю для господина Игнатьева.
– А вам не кажется, что Игнатьеву самому было бы удобнее заказывать? Он русский, Марина тоже русская.
– Видите ли, господину Игнатьеву неудобно просить об этой услуге своих сограждан.
– Почему неудобно? Что в этом такого?
– Господин Игнатьев – человек скромный.
– Ну не настолько же, чтобы робеть попросить ржаного хлеба!
Тут я вдруг вспомнил утренние слова Осимы об этой Марине и второй официантке – Ольге, кажется. Он же мне сказал, что Грабов пристроил к Осаке в заведение дочек каких-то двух своих сахалинских дружков. Но не успел я раскрыть рот, как вдруг подал голос поднимающийся во все свои 172 сантиметра из витаминной ванны Ганин.
– Вы, Нарита-сан, говорите прямо: неудобно вашему Игнатьеву просить именно эту Марину, да? Ведь не только через нее Игнатьев хлеб получает?
– Не только через нее.
– А просить Марину ему неудобно, потому что она, видимо, из клана Грабова, да? – заключил проницательный Ганин.
– В общем, да… – замялся Нарита. – Но…
– Что «но»? – полюбопытствовал я, порадовавшись нашему с Ганиным удачному банному заходу.
Хорошо, что у Осимы ванна дома и здесь он вряд ли появится.
– Госпожа Марина действительно связана с Грабовым, но…
– Да договаривайте вы, в конце концов!
– Дело не только в этом.
– В чем «в этом»?
– В том, что она дочь друга Грабова.
– А в чем еще?
Здесь опять вмешался умный Ганин, который уселся на пол под прохладный душ и теперь отходил после минерально-витаминного кипятка.
– У них что, роман?
– У кого? – скроил невинную мину Нарита.
– У Игнатьева с Мариной.
– Нет, никакого романа нет.
– Тогда в чем же дело?
– Дело в том, что в последнее время господин Игнатьев стремится избегать контактов с Мариной без свидетелей.
– Почему?
Терпеть не могу эту тягомотину. Начал говорить, так говори до конца! Ведь тебя никто за язык не тянул!.. Хотя, что это я? Тянул, конечно. Мы с Ганиным и тянули.
– Видите ли, господину Игнатьеву кажется, что Марина в него влюблена.
– Что значит «кажется»?
– У него создалось такое впечатление.
– На основе чего создалось?
– Господин Игнатьев – очень приятный человек: образованный, воспитанный, интеллигентный. Здесь, в Немуро, в год бывает по многу тысяч русских, и в ресторане у Осаки их сотни, а то и тысячи в месяц. Но это рыбаки – люди, мягко говоря, специфические. Так что к госпоже Марине отношение у них, как бы это сказать… однозначное, что ли, прямолинейное. Чисто мужское, я хочу сказать. А господин Игнатьев – совсем другой человек. Поэтому он ей очень нравится.
– Ей сколько лет?
– Двадцать три.
– А ему за пятьдесят, причем хорошо за пятьдесят.
– А как может быть плохо за пятьдесят? – удивленно спросил Нарита.
– Плохо может быть за сколько угодно. Я сейчас не об этом.
– Да и я не об этом. Господин Игнатьев, конечно, здесь один – три месяца целых один! – так что в его положении связь с незамужней женщиной была бы весьма логичной.
– Да уж куда логичнее! – подал свой размеренный голос из-под душа голый Ганин.
– Но господину Игнатьеву эта связь совсем не нужна.
Мы с Ганиным дружно метнули пронзительный взгляд в сторону покрытого белой пеной с ног до головы, по-цыплячьи примостившегося на скамеечке перед зеркалом Нариты. Он замер, как замирает компьютер, которому задана команда отыскать в своих недрах большой файл с затейливым расширением. Машина сначала затихает, потом начинает урчать, напрягается, мягко шелестит (если компьютер дорогой) или отрывисто трещит (если дешевый) жестким диском и после долгих и мучительных родов выдает на-гора нужную информацию. Так и Нарита, поскрипев чуток своим «винчестером», заулыбался.
– Нет, нет, что вы! – замахал он на нас пенными руками. – Вы меня неправильно поняли!
– А как, вы думаете, мы вас поняли?
– Нет-нет! Вы что! У господина Игнатьева в Москве семья. Собственно, дело именно в ней.
– В ком «в ней»?
– В семье. Он уже немолод, менять свою жизнь ради девушки он не собирается. Он, конечно, относится к ней хорошо – она симпатичная, приятная, мягкая, но не более того.
– Что «не более того»?
– Я имею в виду, что, грубо говоря, она как женщина его не интересует. Это правда.
– А он ее – как мужчина?
– В том-то все и дело, что уже два года Марина, так сказать, господину Игнатьеву слишком много внимания уделяет.
– Пристает, что ли, к нему?
– Можно сказать, что да, пристает.
– В чем это выражается?
– Мне трудно об этом говорить, но она как-то всегда хочет к нему прислониться, потрогать его, позаботиться о нем.
