– Ладно-ладно. Слава богу, что эта штучка попала вам в голову, а не угодила в воду. Сейчас я отправлю ее в лабораторию к Сиракуре, – сказал Осима и повернулся к пареньку: – Кто сдал вам на проявку эту пленку?
– Русская девушка Оря.
– Оля, – перевел Ганин.
– Так, значит, Ольга Сазонова.
– Я не знаю ее фамилию. Она всегда нам пленку сдает. Я ее давно знаю. Я ее и в «Кани Уарудо» видел несколько раз. Она там официанткой работает.
– А что хотели эти четверо?
– Вот этот конверт, – указал парень на наш с Осимой пасьянс.
– Как конкретно они у тебя его попросили? – поинтересовался я.
– Ну… Пришли, спрашивают: «Тебе сегодня утром русская девушка фотопленку на проявку и печать приносила?» Я говорю: «Приносила!» Они спрашивают: «Ты ее проявил, фотки напечатал?» Я говорю: «Да, проявил и напечатал». А они говорят: «Давай их сюда!» А я говорю: «Квитанцию давайте и тысячу девятьсот платите». А они говорят: «Потеряли квитанцию! А денег на тебе пять тысяч, купи себе приличную рубашку». А я не могу без квитанции фотографии выдавать. Вот этот русский господин сегодня тоже этими фотографиями интересовался, – указал парень на Ганина, – так я ему ни за что их не отдал бы.
– А этим четверым, значит, отдал бы? Вернее, продал бы за пять тысяч-то, нет?
– Ну…
– Что «ну»? Я же видел, что конверт у тебя в руках был.
– Я не сразу его взял. Говорю им: «Денег мне лишних не надо. А раз квитанции нет, то хоть как-нибудь докажите, что это ваши фотографии».
– А они что?
– А они говорят: «Там на фотографиях наш вчерашний банкет. Если ты посмотришь внимательно, то увидишь и меня, и его, и его тоже». Я конверт открыл, посмотрел и действительно на некоторых фотографиях их увидел.
– А дальше что?
– А дальше я фотографии опять в конверт вложил, и тут как раз вы вошли.
– Понятно.
Я попытался глубокомысленно качнуть головой, но вышло из этого лишь жалкое подобие кивка в поэтике ранней стадии Паркинсона. Заботливый Осима придержал меня за локоток.
– Вы сейчас должны показаться нашему врачу, господин майор. Он вон в том микроавтобусе. С задержанными он уже закончил.
– Как они, кстати? – бодрым баском поинтересовался Ганин.
– Я толком пока не понял, но, по крайней мере, у двоих тяжелейшее сотрясение мозга. Плюс крови вы им пустили достаточно.
– Я старался!
– Да уж мы видим.
– Я вам нужен сейчас, Осима-сан, или можно завтра?
– А что, вы торопитесь, господин Ганин?
– Да нет. Просто Такую надо… извините, Минамото-сана надо в гостиницу отвезти.
Терпеть не могу, когда мою судьбу начинают решать другие люди. Не чужие, просто другие, посторонние. Осима, впрочем, все-таки чужой, но Ганин свой, это точно. Особенно после сегодняшнего. И тем не менее нянькой он мне не был и не будет.
– Я в гостиницу не поеду. Поедем вместе в управление. Я буду ждать результатов анализов Сиракуры.
– У тебя зеркала нет, парень? – обратился вдруг Ганин к недорослю за прилавком.
– В туалете есть, – вяло махнул рукой мальчишка куда-то внутрь своей конторы.
– Зачем тебе зеркало, Ганин?
– Не мне, а тебе. Хочу, чтобы ты на себя полюбовался, а потом уже решил, ехать тебе в полицию и чего-то там ждать или же завалиться на койку в отеле и хотя бы ненадолго вспомнить, что у тебя в Саппоро семья.
– Что, все так плохо, да?
Ганин вновь критически посмотрел на меня и кивнул. Осима энергичным кивком поддержал ганинскую оценку моего внешнего вида. Я грозно посмотрел на мальчишку, он съежился еще больше, опять задрожал, как полчаса назад, и снова потерял дар речи. Итог нашего выездного семинара подвел строгий Осима:
– Минамото-сан, сейчас покажитесь нашему врачу и, если не потребуется ехать в поликлинику, езжайте в гостиницу. А завтра в восемь я пришлю за вами Сато, и мы проведем у меня совещание по итогам сегодняшнего дня. Хорошо? Ночью все равно от вас… – он замялся, – со мной, то есть… ну от нас с вами толку не будет, а патрульные мои дело знают. Город закрыт, беспокоиться нечего.
Упрямства мне не занимать, но и рациональности тоже. Я прекрасно осознавал, что, как только приеду в управление, тут же отключусь на казенном диване, а это будет куда унизительнее, чем прямое ретирование в гостиницу. В конце концов, ночь в поезде я практически не спал, целый день мотался по этому поганому Немуро, да под конец еще малость размялся с не самыми слабыми спарринг-партнерами. Хотелось не столько поспать, сколько просто принять горизонтальное положение. Когда голова раскалывается одновременно от усталости изнутри и от боли снаружи, о погонях и допросах думается как-то меньше.
