Хаяси со все еще кислой физиономией выбросил левую ногу мне пониже пряжки ремня. К его мстительности я был готов, и его ботинок встретился не с тем деликатным местом, с которым встретился десять секунд назад мой кулак, а всего-навсего с накачанным бедром дзюдоиста-каратиста Минамото Такуи. Зато для защиты головы от двух прицельных ударов одной русской и одной японской рук моих рук оказалось недостаточно. В голове что-то звякнуло, хрустнуло и на секунду отключилось. Включилось, правда, быстро, но не настолько, чтобы я успел среагировать на еще два кулака и один ботинок, оказавшиеся вдруг у меня перед самым носом. Я успел только чуть отпрянуть назад и в сторону, но это лишь чуть-чуть смягчило и не отвело удар. Более того, в этой самой стороне моя голова встретилась с еще одним ботинком, отчего высекание искр из глаз у меня заметно активировалось.
Я крикнул что-то грозное, не помню уже что, воспарил над окропленным капельками пока еще непонятно чьей крови бетоном, и из четырех фигур, темневших передо мной, стоять остались только две. Но времени они не теряли, и не успел я коснуться ногами земли, как ноги этих фигур коснулись меня. Я полетел в темноту, успев в последний момент сгруппироваться и повернуться вокруг своей оси, так что падение пришлось не на спину, а на бок. Но легче от правильности такого приземления не стало. Тело болело все от головы до ступней, и болело так, что на следующий кульбит меня уже могло не хватить.
Один из заваленных русских парней поднялся и похромал в обратном от меня направлении. Я было порадовался, что выключил у товарища все навигационные приборы, но радость эта оказалась преждевременной. С навигацией у «братка» оказалось все в порядке. Он подсел под помятый им же «Паджеро», крякнул, помянул безвестную продажную женщину и выдернул из-под днища выхлопную трубу с глушителем. Я был настолько ошеломлен таким поворотом событий, что прозевал движения оставшихся ребят и вдруг ощутил на своих руках стопудовые тела Ханэды и второго русского.
Дергаться не было ни мочи, ни резона – сил практически не осталось, а хватка была стальной. Хаяси подошел вплотную и протянул руку к моему животу. Я автоматически пригнулся и напряг пресс, но вдруг увидел, что рука не собрана в кулак, а развернута в ладонь. Я опять вспомнил, зачем мы с Ганиным сюда приехали.
Вдруг из-за спины Хаяси раздался голос изуродовавшего «Паджеро» русского:
– Погодь! Сначала дай я его!
Хаяси отодвинулся в сторону, и я получил возможность увидеть источник своей погибели. Русский «бычок», покачиваясь на ходу, приближался, поднимая над головой вырванную с корнем из недешевого, кстати, джипа выхлопную трубу. Почему-то я вдруг подумал, что она похожа на камыш. Такая камышовая тростинка с бархатным утолщением глушителя. Я понял, что избежать этого «камышонка» мне не удастся.
Думать о Дзюнко, о детях и об отце времени не было. Время оставалось только на то, чтобы собраться с последними силами и хоть немного ослабить ручные путы державших меня Ханэды и русского, чтобы удар пришелся не прямо в темечко. Но это сделать не удалось, потому что оба, как видно, в тренажерных залах времени проводят куда больше меня.
Последнее, что поразило меня, – сила удара этой самой «тростинки с утолщением». Удар, конечно, был сильным, спору нет, но не настолько, чтобы погасить мой взор навечно. Я ожидал от него большего. Вернее, худшего. Сознание я терял с уверенностью в том, что оно ко мне еще вернется, и, пока его терял, я слышал боевые кличи, которые, как успел напоследок сообразить, были отборной русской матерщиной. К этому громогласному мату успел примешаться мышиный писк моего мобильника, и дальше наступило молчание.
Сознание ко мне вернулось вдруг – от двух приличных оплеух.
– Жив, курилка? – донесся откуда-то сверху из тьмы голос моего друга Ганина.
Сначала я подумал, что темно оттого, что вечер уже поздний, но потом понял, что темно, потому что у меня глаза закрыты. Я их открыл и увидел над собой бледное, но довольное лицо Ганина.
Я приподнялся на локтях и попытался оценить ситуацию. Голова не то что гудела, а просто ревела, как турбина взлетающего «Боинга Джамбо». Вернее, как все его четыре турбины вместе.
Ганин почему-то отошел от меня, нагнулся и присел поодаль на корточки. Мне не было видно, что он там делает, и я попытался подняться повыше. С третьей попытки мне удалось сесть, и тут только я увидел весь пейзаж после битвы.
Четыре тела моих визави лежали в пяти метрах от меня параллельно друг другу. И лежали как-то странно. Все они покоились на спине, но не было видно их рук, а тела при этом как-то неестественно выгибались вверх и так же неестественно сужались книзу. Их по-раблезиански выпуклые животы напомнили мне тело капитана Грабова, виденное мною в полицейской «анатомичке», и я пригляделся, не мертвы ли мацумотовские ребята.
Ганин колдовал у ног Хаяси.
– Эй, Ганин, ты что там делаешь?
– Безопасность нам с тобой обеспечиваю.
– Они живы?
– А как же!
– Это ты их?
– Извини, Такуя, но тебе слава сегодня не достанется.
– Чем это ты их? И вообще, откуда ты взялся?
