— Не думаю, что это возможно, — я легко провела ладонью по его щеке, но Макс перехватил мою руку.
— Возможно. Если бы тебя не было. И не только я об этом знал. Думаешь, Володька отступил только во имя дружбы?
— Володя?
А ведь он говорил мне, только я не поняла…
Ты мне нравишься. Безумно нравишься. Уверен, что мы сможем все преодолеть и быть счастливы вместе. Но сейчас я смогу без тебя, а вот Макс — нет.
— Почему?..
— Это тебе должен говорить он, а не я…
— Он видел, что ты делаешь меня лучше. Ты нужна мне рядом, Таня. Ты — мой воздух…
Максим поднял меня на руки и отнес в постель. Он стал медленно расстегивать пуговицы на моей блузке, покрывая поцелуями шею, ключицы, грудь… Любовь не просто витала в комнате, она пронизывала нас обоих. Я телом, сердцем и душой желала мужчину, от которого еще полгода назад бежала бы без оглядки. Для меня Макс стал самым дорогим, значимым, лучшим, и было плевать, что он убийца. Мы почти занялись любовью, но настойчивый стук в дверь помешал.
— Папа! Таня! — под лай Пончика в комнату вбежала радостная Софи, неся в руках небольшой зеленый тазик.
— Простите, помешали, — стараясь восстановить дыхание, проговорил запыхавшийся Игнат Семенович, пытавшийся, видимо, притормозить внучку.
— Смотрите! — малышка, не обращая внимания ни на деда, ни на наш растрепанный вид, поставила на кровать тазик, в котором барахтался, стуча коготками по пластмассе, маленький ежик.
— Только не говори, что это новый питомец, — страдальчески протянул Максим, поднимаясь с кровати и наспех застегивая рубашку.
— Нет, деда не разрешил, сказал, что в лес отпустим, но сначала молочком напоим. Василиса уже готовит ежику ужин. Николай Борисович и Виктория Ивановна тоже ждут в гостиной. Пойдемте смотреть, как он будет кушать молочко!
На столик в центре гостиной малышка взгромоздила тазик с ежонком. Василиса передала девочке блюдце молока, и она поставила его рядом с маленьким колючкой. Под негромкое чавканье я посмотрела на Максима, внимательно наблюдавшего за дочкой, на родителей, так трепетно держащихся за руки, на улыбающуюся Василису и проказника Игната Семеновича, уверенного, что никто не видит, как он пробрался рукой под рубашку возлюбленной и поглаживает ее спину… Это был полный любви, счастливый семейный вечер. Последний на долгие месяцы.
Тишину ночи нарушила противная вибрация телефона. На часах было два сорок два. В три тридцать наш вертолет поднялся в воздух…
Уже рассвело, но тяжелое свинцовое небо создавало ощущение нескончаемых сумерек. К горлу подкатила тошнота, с трудом подавляемая разжевыванием кисло-горькой мятно-лаймовой жвачки. В такую погоду обычно хотелось спать, но ни грамма сонливости не осталось. Разве можно хотеть спать, когда жизнь родного, любимого человека висит на волоске?
Удушающий больничный запах, чьи-то шаркающие торопливые шаги… Мои. Сразу не поняла. Пронзительно громкий, неприятный и крайне возмущенный возглас «оденьте бахилы!». Наденьте, тетенька, наденьте! Не мешало бы научиться правильно говорить, а потом уже строить недовольные гримасы.
— Таня, бахилы, — Макс протянул мне скомканный синий комочек, и я, не поблагодарив, стала торопливо его разворачивать.
— Сорок пять рублей. За три пары. Сорок пять, — санитарка дергала Максима за рукав, словно он вор, собиравшийся украсть никому не нужные дешевые бахилы, которые порвутся через пару десятков шагов, — молодой человек, сдачи с пятидесяти нет. У вас разменных не будет?
— Оставьте сдачу себе, — Максим уже натягивал синие чехлы на свой сорок пятый, но я не стала его ждать.
Поднявшись на второй этаж, я увидела их. Но даже слов приветствия не нашлось. Почему-то вдруг я перестала торопиться, будто больше было незачем. Порывистый ветер распахнул незапертое окно, и деревянная рама с грохотом ударилась о стену, отчего по стеклу пошла трещина. Спертый медикаментозный воздух смешался с запахом начала осени. Этим утром лето ушло, забирая с собой счастливые беззаботные деньки, оставляя себе на смену сырость, холод и боль, заглушить которую не получится годами. Только спустя пару десятков лет воспоминания об этом августовском утре не заставят слезы навернуться на глаза. Лето прошло, и в нем остался маленький мальчик, который так сильно хотел жить, но об этом желании нам не суждено было узнать.
Елизавета Воскресенская с раннего детства отличалась крутым нравом, веселым характером и нескончаемой жизнерадостностью. Казалось, эту малышку ничто не могло сломить: ни строгая, вечно жалующаяся на нее воспитательница в детском саду, ни вызов в школу родителей за то, что их дочь снова целовалась под лестницей с Петькой, позволяя однокласснику забраться себе под блузку, ни измена того же Петьки с Олей из параллельного. Лиза неизменно излучала какой-то невидимый, но очень ощутимый, согревающий все вокруг свет, заряжая своей энергией каждого, с кем пообщается.
