Здесь и были некоторые уитлендеры, которые оставались преданным нам. Все другие постепенно исчезли – или были взяты в плен, или убиты из-за своего излишнего геройства, или решили покинуть страну, разочаровавшись в ней. Горожане ни в коем случае не превосходили фермеров. Среди них также были предатели и капитулянты. Мы были горько разочарованы в людях всех родов деятельности, но особенно в так называемых «господах».
Наше состояние и вид действительно были непривычными. В жару, покрытые пылью, в рваной одежде, с торчащими во все стороны растрепанными бородами, на маленьких пони, покорно смотря вперед, безразличные к лишениям, нечувствительные к боли, которую чувствовали во всех членах после длинных утомительных переходов. Вначале разговоры помогали нам скоротать время, но потом это сошло на нет, и мы ехали, тупо глядя перед собой. Наши разговоры свелись к самым необходимым темам. У нас не было сил говорить о чем-то другом, и то, что раньше было для нас интересно, теперь стало чужим и далеким. Шпор, чтобы подстегнуть свои мысли, в этой монотонной жизни у нас не было. Полная апатия сделала нас нечувствительными ко всему окружающему, и только некоторые из нас, наиболее чувствительные, были всем этим задеты.
Мелочи, необходимые для нашего ежедневного существования, стали главным источником эмоций. Если кто-то терял нож, или если горшок или чайник ломались, или кружка была украдена, то мы были угнетены в течение многих дней, как будто это было для нас сокрушительным ударом. Нелегко было справиться с этим чувством глубокой депрессии. Единственным залогом нашей безопасности было то, что мы умом понимали, насколько все это несущественно, а понимание – первый шаг к исправлению.
Некоторые лучшие качества нашего характера систематически подавлялись. Мы гордились нашей жестокой ненавистью к врагу и считали это признаком патриотизма, радовались, когда враг падал под нашими пулями или становился жертвой эпидемии. Нам хотелось, чтобы в Европе началась большая война, если это помогло бы спасти наши республики, и, как следствие нашего патриотизма, преобладающей в нашем характере стала жестокость.
Жизнь в коммандо делала многих из нас пессимистами. Куда бы мы не приехали, первая мысль была о том, что наша любимая страна разрушена во всех отношениях. Мы повсюду видели сожженные дома, мирное население, которое силой согнали со своих мест, угнанный скот, а слухи говорили об ужасном произволе, который творился в отношении беспомощных женщин и детей. Если бы души наши не зачерствели, существование наше стало бы невозможным. Ко всему мы постепенно привыкли, но мысль о страданиях близких нам людей постоянно не давала нам покоя, и к этому привыкнуть было нельзя.
Особенно страдали женатые мужчины. Свое горе они переносили молча. Некоторые получили сообщения от жен, заключенных в тюрьмы или лагеря беженцев, в которых им предлагалось сдаться ради своих жен, потому что дальнейшая борьба не имеет смысла, так как страна все равно потеряна. Кто будет обвинять человека, который уезжает, беспокоясь о жене и детях, не думая о том, что случится с ним самим? Другая женщина, попавшая в другие условия, посылает мужу весть о том, что жизнь в лагере не так уж плоха и что он должен сражаться до конца. Тогда он остается, и его храбрость достойна храбрости его жены.
Некоторые мужчины, казалось, были безразличны к страданиям жены и детей. Это были люди, бесполезные в мирное время, но нужные нам во время войны. Но все же большинство, причем подавляющее большинство, были из тех, кто даже в самое тяжелое время были преданы своим товарищам, с которыми они вступили в эту борьбу, борьбу за независимость.
Всякий раз, когда мы приезжали в такое место, где есть вода, которой можно напоить лошадей, кто-то сразу должен был развести костер, другие принести воды, остальным тоже находилось дело. Это было необходимо для нашего выживания. Прибывшим первыми доставалась самая неприятная часть работы. Леса в хугевельде, где мы находились, было мало, вода часто была загрязнена теми, кто прошел раньше. Когда становилось жарко, мы делали навесы из ружей и одеял. Наша пища была проста. Она состояла из мяса и кукурузной каши утром, днем и вечером, часто без соли на протяжении многих недель. Кофе мы делали из размолотого в кофемолке поджаренного зерна. В течение войны мы научились пить все виды кофе – из пшеницы, овса, ячменя, бататов, кукурузы, и даже персиков. Мы стали настолько привычными к простому образу жизни, что наши желания уменьшились до крайности. Даже отсутствие сахара больше нас не волновало, и мы оставались здоровыми и сильными.
Мы лежали маленькими группами вокруг костров, прислонясь к седлам. Наши желания ярче проявлялись после того, как тела получали необходимый отдых. Наши группы выглядели очень живописно – некоторые из нас лежали в непринужденных позах с затрепанными книгами в руках, другие теснились вокруг костра, время от времени подкидывая туда дрова, а кто-то складным ножом выбирал клещей из полосок вяленого мяса.
