Дорога на север.
Чарли бодрствует и знает, что путешествует по этой дороге в последний раз, и это хорошо, и он умиротворен.
Балтимор.
– Власть черным! – кричит женщина.
Чарли говорит:
– Простите, у меня…
– Власть черным! – рычит она и тычет мегафон прямо Чарли в ухо.
Он с трудом поспевает за манифестантами, их человек тридцать, женщина в середине – короткая футболка, джинсы в обтяжку, серьги-кольца и зеленые тени для век.
– Власть черным!
– Мэм, меня просили вручить вам…
– Плевать мне, что вас просили вручить! – вопит она в мегафон, и Чарли отшатывается. – Ничего мне от вас не нужно, белая шваль! Марш с дороги, марш с наших улиц! Власть черным!
В конечном итоге Чарли договаривается с гораздо более симпатичным мужчиной, тот идет чуть позади и обещает передать подарок по назначению. Это паяльник. Чарли не строит догадок, при чем тут паяльник.
– Видели манифестантов?
Белая женщина прижимает к себе кудрявую девочку с желтовато-коричневой кожей. Женщину успокаивают две участницы марша протеста – кожа темная, одежда яркая, лица виноватые.
– Я пристроилась к ним, хотела выразить солидарность, у меня дочь смешанных кровей, я хотела показать ей, что она принадлежит к обоим мирам, что все национальности равны, что вместе мы несем добро. А женщина – которая с рупором – ужасно на меня накричала и прогнала. Как же мне объяснить дочери, что род человеческий един, если люди ведут себя вот так?
В отдалении: барабанная дробь, усиленные мегафоном голоса.
Чарли обнял женщину, потом ребенка:
– Мир изменится. Вот увидите. Мир постоянно меняется.
Филадельфия. Мать утешает дочь-подростка, та рыдает.
– Я все умею, и на шпагат я отлично сажусь, и двойное сальто назад делаю, и поддержку тоже, и…
Она прерывает стенания и сморкается в мокрый платок.
– Солнышко, это просто состязание, ну не повезло сейчас, значит, в следующем году…
– Нет, мам! В следующем году я уже буду старая, и меня ни за что не примут, шанс был только в этом году!
Возле девочки лежат два больших синих помпона. Яркие рыжие волосы собраны в пучок на макушке, короткий ярко-розовый топ плотно облегает грудь и плоский живот.
– Виноваты ляжки. Я знаю – и ты знаешь! Ляжки у меня толстые, он примерно так и сказал, вот другие девчонки сделали операцию, и стало лучше, это видно, когда они вскидывают ногу, а я толстая. Ляжки толстые, попа толстая, но что же мне теперь делать? Я рождена для акробатики!
Мать вручает дочери очередной платок.
Чарли вручает ей стетоскоп.
Нью-Джерси.
– Делаем тысячекратное разведение, но такой раствор для нас все равно слишком концентрированный, поэтому разводим еще, эта вода помнит лекарственную траву, помнит целительную силу первоначального ингредиента и прекрасно помогает не только при расстройствах пищеварения, но и при раке толстой кишки…
Чарли все выслушал, а после занятия остался в клинике, где стены были увешаны коробочками с травой, изображениями человеческого тела, поделенного на энергетические зоны и чакры, и бог знает чем еще.
– Вы… вестник Смерти? Но я… я хорошо себя чувствую.
Чарли с улыбкой вручил женщине ее же визитку – изрядно попутешествовавшую, замусоленную и вот вернувшуюся к хозяйке.
– Что это? – спросила она, и пальцы ее, взявшие подарок, задрожали. – Что это?
Чарли вышел.
–
В гостинице ждали двое полицейских.
Робинсон не вызвал у них ни малейшего интереса, зато у Чарли они потребовали паспорт, визу, маршрут поездки, названия забронированных гостиниц.
Один сказал:
– Мерзкое дело вы делаете. Нехорошее.
Чарли не ответил.
Второй заметил:
– Разговаривать с ним без толку. Он ведь не человек.
Чарли отвернулся, и в ту ночь даже обезболивающее не сумело унять пульсирующую боль в голове.
Поехали дальше на север.
Нью-Йорк подступал не спеша, проглядывал между небоскребами Нью-Джерси. Наконец город вырос на горизонте, окутанный дымом из труб и низким смогом.
