— Ты, сынок, погоди ликовать! — заметив мое состояние, начинает отец. — Знаю, не часто сын такой родится, чтоб стоек был среди несчастий, в сраженьях смел, а в счастье скромен. И все же мне хочется видеть тебя таким. Но теперь я хотел не об этом. Я хотел сказать лишь о том, что порою мы проникаем в глубины вод, в глубины гор. Но часто ли мы проникаем в глубины явлений жизни, постигаем их суть?..
Да, в магазине много товаров стало, и то правда! Никогда не был хлеб таким белым. Нефтяники пришли на Север, — тянет, как песню, старый рыбак, мой отец. — Чтобы уехать в Березово, не надо даже иметь лошадей или оленей: день и ночь тянутся железные караваны. Садись и езжай. Шумным стал наш край, быстрее жизнь пошла, как весной на путине, когда рыба играет…
Я смотрю на стариков и снова удивляюсь, как изменяются родные берега нашей реки.
Там, где вчера шагали по тайге лоси, сегодня высятся огнеглазые великаны — буровые вышки; там, где паслись олени, сегодня железное кочевье машин.
Наш костер потрескивает, стреляет смолистыми искрами. И все здесь: и этот песчаный берег, и тихие всплески в темно-синей реке, над которой вьются мошкарой искры, и невод, покоящийся на вешалах, и эти лодки-саранхапы, уткнувшиеся в песчаный берег, и эти усталые, обветренные лица рыбаков, повернутые к теплым языкам огня, — все как в детстве.
Только отец как-то погрустнел. Все такой же языкастый, да, кажется, слова стали тяжелее, и голос хрипловатый, не такой задорный. И весь он, как дума, как всплески рыб, плавающих в реке, как сказка зубчатого бора, темнеющего вдали косматым медведем, как задумчивая мелодия струй, журчащих у песчаного берега. О чем эта песня?
О том, как прекрасна Обь, когда на ней лодки рыбаков, плывущих по течению, как прекрасен берег, когда зажжен костер.
Вот берешь ты острый нож и снимаешь кожу со стерляди. Ты, может быть, уже и не знаешь, что из этой кожицы в древности твои предки шили себе одежду. Давно уже нет той древности…
Сам ты ходишь в модном костюме, сшитом в ателье или на фабрике. О былом помнят лишь небо, вода и лес.
— Ты опять про былое? — уловив мой взгляд, говорит отец. — Былое — сказка темнее зимней ночи. И такая же длинная. Если так уж хочешь — расскажу. Только звали меня тогда еще Солвалом.
Солвал — Соленый Человек. Так назвали моего отца потому, что он родился в год, когда был соляной голод. А свое подлинное имя — Николай Тимофеевич — он получил потом, когда стал человеком. Длинна ли дорога к настоящему имени? Трудна ли она? И как найти правильную из многих дорог, открывающихся перед молодым парнем?
— Так слушай мою сказку, — начал отец.
«…Долго ли расти живому существу? Вырос Мирсуснэхум. Стал большой, как дерево.
«Наверно, ты хочешь землю глазами померить? — говорит ему мать. — Хочешь, так езжай. Кому-то надо нашу землю посмотреть, какая она стала».
И сел Мирсуснэхум на коня с пестрыми боками, А коня нашел на лужайке и сам его вымыл до блеска. И белое пятно, что было на лбу коня, засияло. Будто это серебряный месяц, будто это само золотое солнце…
Кланяется старуха сыну. И с вещими словами дает ему в дорогу шкурки мамонта, ястреба, щуки… А еще дала она обломок миски и сказала:
«Долго ли, коротко ли будешь ездить, вернешься домой — отдашь мне эти вещи. В беду попадешь — вспомни меня. Счастье будет — не забывай полученное от других…»
— Ты говоришь: спой! Но смогу ли я теперь? Голос мой стал скрипеть, как старый кедр, — глядя на обрывистый берег реки, вздыхает мой отец. Словно говорит не мне, а соснам и кедрам, которые корнями, как руками, держат берег мансийской реки, чтобы он не валился от унылых осенних дождей, от радостных ручьев тающего снега. Будто эти вековые деревья только и могут его понять.
Я буду слушать отца — Солвала, Соленого Человека. Его песня о жизни уведет к тому времени, о котором нам судить лишь по рассказам. И с тобой, мой читатель, я буду беседовать. Не все в рассказе отца сразу будет тебе понятно. Да и он хорошо знает лишь то, что видел сам. А край-то наш большой, а событий было много. Я и о них кое-что расскажу…
