Запутывал «волк» свои следы довольно умело. На опушке леса он случайно встретился с раненым немецким солдатом, который тоже сумел на санях выбраться из Тюрикова. Гришаев разоружил гитлеровца, сел рядом с ним и поехал прямо к занятой партизанами деревне.
— Глядите, фрица пленного везу! В Тюрикове взяли, — бойко кричал фельдфебель. — Приказано в штаб доставить!
Задуманный план удался. Фельдфебель проскочил через наше охранение…
До войны за Гришаевым числился длинный реестр преступлений и десяток судимостей. Его не раз арестовывали, ловили после побегов из мест заключения, снова сажали…
Однако к труду он продолжал относиться с нескрываемым отвращением.
С началом войны многие из тех, кого советское правосудие когда-то справедливо покарало, забывали о своей «обиде», сознавали, что сейчас, когда Родина в опасности, главное — это защита ее от врага. Они просили послать их на фронт, становились в ряды бойцов, храбро воевали, даже удостаивались наград.
С Федором, здоровым тридцатишестилетним мужчиной, этого не произошло, хотя он тоже попал на фронт…
Каких только лагерей не организовывали гитлеровцы к моменту нападения на Советский Союз и уже в ходе самой войны! Это была бесконечная цепь колючей проволоки, многорядно опутавшей каменные и бревенчатые бараки, бетонные карцеры и аппельплатцы, блоки смертников и газовые печи, песчаные карьеры и секретные подземные заводы-стройки, а то и просто лагеря под открытым небом…
Во всех этих прифронтовых, сортировочных, отборочных, тыловых, сборных, штрафных, концентрационных и прочих лагерях царили безудержный террор и насилие, голод и холод, пытки и эпидемии…
В одном из таких тыловых немецких лагерей для советских военнопленных оказался в первые же месяцы войны Федор Гришаев, сдавшийся в плен. Он внимательно вглядывался в лица тех, кого заставляли под угрозой смерти выполнять непосильную работу, прислушивался к разговорам в бараках.
— Неужели всему конец? Слух идет — Ленинград немец взял…
— Москву, говорят, захватили…
Слухов было много. И разных. Большинство бойцов и командиров им не верило. Одни сразу же начинали искать способы побега, другие организовывались в группы, присматривались, выжидали и при удобном случае вырывались на свободу. Кое-кто жил в страхе, смятении, не зная, что предпринять, на что решиться…
Федор голову держал высоко и нередко усмехался:
— Эх, серятинка, скотинка! Чего делать — не знаете? От страха трясетесь? Думать надо.
Он уже надумал. Из лагеря Гришаева направили в одну из немецких разведывательных школ, расположенную в небольшом латвийском местечке. Затем в другую, где готовили «специалистов» для заброски в советский тыл.
Так Гришаев стал агентом абвера — немецкой военной разведки. Его направили в Псков — в «Марс» — «Абверкоманду-104». Сам полковник Неймеркель — начальник разведоргана «Абверштелле-Остланд» в Риге — пообещал ему за будущие отличия, как агенту абвера из военнопленных, «Бронзовую медаль с мечами».
Звериный след Гришаева петлял в районе Старой Руссы и Болота, Холма и Демянска… Затем он появился в Партизанском крае. Здесь каратели нуждались в подкреплении: был обезврежен их агент Пученков, о котором уже говорилось выше, а незадолго до приезда Гришаева провалился немецкий разведчик-радист, действовавший под фамилией Дуденков.
Случилось это так. Однажды в дом колхозницы Прокошиной, где была подпольная явка, постучались двое неизвестных с котомками за плечами.
— Разрешите у вас остановиться? — спросил один из них, поставив на крыльце чемодан.
«Кто такие? — думала Прокошина. — Стучали в дверь. А свои должны стучать условным сигналом в окно…»
Решила отпугнуть:
— В нашем доме больной тифом.
— Не имеет значения. Я уже болел тифом — у меня выработался иммунитет, — ответил один из них, видимо старший.
Прокошина заволновалась: если незнакомцы поселятся в доме, партизанским связным показываться будет опасно. Оставалось надеяться на смекалку деда Василия…
— У нас сейчас такой порядок — без разрешения старосты никого не пускать.
— Не беспокойтесь — разрешение будет… — Один из пришельцев взял чемодан, вошел в горницу и вдруг, изменив тон, резко сказал: — Освободи и вымой вот эту комнату! Я сейчас вернусь, только зайду к старосте.
Деревенский староста Василий Терентьевич, посмотрев протянутую незнакомцем бумагу, испугался: «Немецкая тайная полиция предлагает всем должностным лицам оказывать предъявителю сего господину Дуденкову всяческую помощь и содействие…»
«Неужели пронюхали что-либо про партизанскую явку?» — подумал он и решил отвести удар от подпольщицы:
— Остановитесь лучше у меня. Там, на окраине, опасно: мало ли, партизаны вдруг нагрянут.
Дуденков задумался:
— Может, так лучше. Кстати, поможете мне собрать нужные сведения. О партизанах, их базах, численности…
— Так никто их, проклятущих, не считал, мил человек, — развел руками Василий Терентьевич. — Я каждую ночь дрожу — вдруг заявятся по мою душу. Запросто прикончить могут. Господи, сохрани и помилуй, — и он эффектно осенил себя крестным знамением.
