Преподаватель пожал плечами. — До конца урока осталось... — он посмотрел на часы, — восемь минут. Если уж вам очень... что ж, идите.
Степан сорвался с места и побежал прямо к директору курсов.
Прочитав телеграмму, директор уставился в лицо Ремнева.
— Ну?
— Дочь маленькая при смерти.
— Тут сказано «тяжело заболела».
— Да.
— Ну и что? Чего ты ко мне прибежал?
— Отпустите домой на несколько дней.
— Сейчас? Ты считал, сколько до конца учебы осталось? Две недели.
— Я быстро вернусь.
— Ты неделю проездишь, учебу сорвешь. Не отпущу. И что ты вздумал? Дочь заболела! — передразнил он Ремнева. — У кого же дети не болеют? Ты слышал от кого-нибудь, чтобы дети росли и не болели? Так не бывает.
— Тяжело больна.
— У меня двое детей и оба были по десять раз тяжело больны. Не валяйте дурака, товарищ Ремнев, идите и учитесь.
— Товарищ директор....
— Что «товарищ директор», что? У меня для всей Карелии учится только двадцать человек, каждое место на вес золота. Двести обучали бы — и то бы не хватило. А я буду выпускать девятнадцать вместо двадцати только потому, что у него дочка заболела. Все! Не отпущу ни при каких обстоятельствах. Идите!
«Куда же еще идти, к кому обратиться?» — думал Ремнев, выйдя из кабинета директора. Он совсем не разбирался в инстанциях вышестоящих органов и чувствовал себя сейчас совершенно беспомощным. Вдруг его осенило: «Министерство лесной промышленности в Петрозаводске! Курсы, конечно, им тоже подчинены».
В отделе кадров министерства ему сказали то же самое, что сказал директор курсов, только немного повежливее. Но вышедшая вслед за ним женщина шепнула:
— Зайдите к нашему замминистра, поплачьте в жилетку, может отпустит.
Ремнев не бывал у начальства выше начальника отдела кадров леспромхоза и директора курсов. И он ни за что бы не решился пойти к заместителю министра, если бы не навязчивая мысль о том, что без него с Леночкой может случиться самое плохое. Необходимость немедленно быть возле дочери могла сейчас загнать его хоть в преисподнюю.
Ковры на полу кабинета, портреты Ленина и Сталина на стенах, мебель, о какой Ремнев никогда даже не слышал, произвели на него ошеломляющее впечатление. Он столбом встал у двери и принялся молча вертеть в руках телеграмму.
— Ну, что у вас? — спросил Ковалев. — Проходите поближе.
Степан продолжал стоять на месте.
— Что у вас в руках? Ну-ка покажите мне, — проговорил Ковалев, видя растерянность посетителя.
Степан подошел к столу и молча протянул телеграмму. Заместитель министра прочел, устало посмотрел в лицо Ремнева и с ноткой раздражения спросил:
— Чем же я должен помочь?
— Скажите директору курсов, чтобы отпустил меня на несколько дней домой.
Ковалев снова посмотрел на посетителя и стал медленно покачивать головой.
— В леспромхозах, дружок, вас несколько десятков тысяч человек. Если я буду решать такие вопросы помимо управляющих и директоров, то что же в нашем хозяйстве получится? Ну-ка сообрази. Не могу я за них решать, права не имею. Ты у директора курсов был?
— Был, он не пускает.
— Значит, нельзя, надо учиться.
— А если у меня дочка...
— Будем надеяться, что все обойдется благополучно, — прервал Степана Ковалев, — слава богу, лечить за последнее время стали значительно лучше. Конечно, бывает всякое. У меня тоже недавно трехлетняя дочь умерла.
Он не подумал, что последней репликой не помог посетителю, а сделал ему еще больнее. Но ошибка заключалась не только в этом — Ковалев не захотел внимательно поговорить с посетителем, не узнал, кто перед ним стоит. На Ремнева он посмотрел как на одного из десятков тысяч, работающих в лесных предприятиях.
Степан ушел совершенно обескураженный. «И этот не хочет меня понять, не желает разобраться в деле, — думал он, — ну что стоило ему поднять одну из телефонных трубок и дать указание директору отпустить меня. Нет, видно, на чужое горе всем наплевать».
Вечером в общежитии Степан решил посоветоваться с другими курсантами. Он обстоятельно рассказал все, умолчав только о своем прошлом. Ребята внимательно слушали, а когда он кончил, сосед по кровати спросил:
— Ну и что?
— Не могу я учиться, когда у меня дома дочь лежит тяжело больная.
— Тю-ю... У меня девчонку мать в ясли носит. Она три дня в яслях, две недели дома. Болеет, и половину времени тяжело. Так мне, что же, из-за этого с курсов уходить? Выбрось, Степан, из головы. Она еще сто раз тяжело переболеет, прежде чем вырастет.
— Не могу я, убегу, если не отпустят, — сам не зная как, проговорил Степан.
В ответ зашумели все присутствующие. Ремневу стали доказывать, что это мальчишество, что надо гордиться такими курсами, а не о побеге думать, что они не позволят ему сделать такую глупость.
Всю ночь Степан промучился в кровати. Ему мерещилось, что он снова одинок, работается в лесу плохо, его не только не уважают, но называют уркой, рыжим, конопатым. Утром он пошел на курсы в совершенно развинченном состоянии.
Возле первой же «забегаловки» Ремнев остановился, подумал: «Выпью полтораста граммов, иначе сегодня не учеба».