Ах, как хочется этой огромной массе воды рвануться вниз по руслу широкой реки Кемь, разыграться на просторе полей прибрежных деревень и в лесных низинах, покрытых ельником, стереть все на своем пути... Но скала встала намертво. Сердится вода, стараясь вырваться на простор, кипит и пенится в пороге, в огромных рваных валунах, разбросанных по дну семикилометрового порога, — но тщетно.
Сегодня из озера в порог пропускают приведенные кошелями из Ухты сорок тысяч кубометров бревен. Директор сплавной конторы Фарков ушел на пропуск, в исток реки, а Ковалев с секретарем решили пройтись вдоль порога, посмотреть, как расставлены рабочие, которым обеспечивать пропуск бревен через порог. Они не дошли до конца порога, а километрах в четырех от истока повернули обратно и идут навстречу плывущим уже бревнам.
— А что, Сергей Иванович, — обращается секретарь к Ковалеву, — если заломит в таком пороге, что тогда делать?
— Не приведи бог, — недовольно отвечает Ковалев.
— А вот тогда, у Васильевского моста, почему ты себя так вел? Я ведь до сих пор не уразумею. Дело прошлое, расскажи.
— Зачем старое поминать... Обошлось — и слава богу.
— Нет, ты давай поделись. Тогда я приставать к тебе не стал, вид у тебя был какой-то злой до неузнаваемости. А теперь расскажи.
— У Васильевского моста было чудо, а культурным людям в чудеса верить не полагается.
И в голове Ковалева проносится картина этого «чуда».
Весна 1955 года была исключительно многоводной. По улицам западной части поселка Чална люди разъезжали на моторных лодках. Ковалев с управляющим сплавным трестом двое суток в отчаянии мотался между Верховской запанью на реке Шуе и Бесовецким мостом: от горизонта воды до прогонов деревянного моста оставалось двадцать сантиметров. Не выдержит запань — от моста духу не останется.
Сорвало Кривецкий мост, Пудожский район тоже оказался отрезанным от соседней области; заместитель Ковалева по сплаву Палагичев с несколькими сотнями отборнейших сплавщиков уже несколько суток без сна ведет работы по спасению — любой ценой — Гурьевского моста возле самого Пудожа.
В такой обстановке второй секретарь позвонил Ковалеву:
— Давай съездим в Олонец, посмотрим, как у них со сплавом.
— Там ничего опасного нет, лес в двух запанях: ниже и выше Торосозера. Коренную запань, правда, еще ставить не начали, быстрое течение не позволяет.
— Вот и давай съездим, а вдруг с торосозерскими запанями что случится?
Что будешь делать? Пришлось ехать. В Пряже их машину остановил стоявший посреди дороги первый секретарь райкома партии Воронов.
— Беда, товарищи, звонили из Олонца, сорвало запань ниже Торосозера, шестьдесят тысяч кубометров несет в Ладожское озеро.
Второй секретарь с тревогой посмотрел на Ковалева.
— Что делать?
— Ехать в Олонец как можно быстрее.
В Торосозере было спокойно, Верхняя запань надежно держала поступающий с верхотин лес. Нижняя запань, сорванная паводком, была на шесть километров ниже. Оттуда лес, заполняя всю акваторию реки, шел вниз, к не поставленной еще коренной сортировочной запани. Теперь между лесом, идущим сплошным потоком, и Ладожским озером было только одно препятствие: Васильевский мост в селе Ильинском.
— Где Ермачков? — вылезая из машины, спросил Ковалев у секретаря Олонецкого райкома — в райком они заскочили, чтобы узнать обстановку.
— Директор сплавконторы на Васильевском мосту.
— Есть связь? Что сообщает?
— Телефон в сельсовете. Только что Ермачков подходил, звонил. Говорит, тысяч десять повисло на мосту. Лес прибывает полным ходом.
Ковалев укоризненно посмотрел на секретаря райкома. «Лучше бы сказал, что от Луны оторвался большой кусок и упал на крышу райкома. Умнее было бы».
— Васильевский мост при такой воде не выдержит и двух тысяч кубов, товарищ секретарь, — недовольно проворчал он, садясь обратно в машину.
— Но он звонил...
— Не поняли вы друг друга.
Крутые берега обычно спокойной реки Олонки, сейчас до краев наполненные паводком, еле сдерживали величавое стремление воды, несущей на себе несметное количество бревен. Одни из них плыли плавно, без суеты, словно купчихи, идущие из церкви домой, другие вели себя шаловливо, как дети, отсидевшие долгую зиму в избе из-за отсутствия обуви и одежды и теперь выпущенные на веселый весенний двор. Эти стукались между собой, толкали толстые бревна, переворачивались на плаву. И все вниз по реке, все ближе к огромному, как море, озеру.
Еще не доезжая до моста, Ковалев услышал знакомый гул и треск большого залома. Через несколько минут показался и его «хвост».
На остановившуюся, как застывшая лава, ленту из дерева сильным течением реки наслаивало все новые и новые тысячи бревен. Они налезали друг на друга, корежились, поднимались дыбом, иногда с гулким треском ломались пополам.
Длина этого деревянного чудовища превышала триста метров. Голова его покоилась на свайном основании хилого деревянного моста.