— Поезжай сначала в Петрозаводск. Посмотри, с чего они там начинают, какую методику выбрали. Это для нас очень важно. Ты знаешь, — обратился он к Ковалеву, — ваша карельская контора «Леспроект» делает для генплана освоения ваших карельских лесов раздел: сколько максимально можно рубить при соблюдении всех лесохозяйственных мер. Всех! Ты понимаешь: рубки ухода за лесом, мелиорация, применение удобрений и все другое...
— Нет, не знаю.
— Начальник конторы — твой однофамилец.
— Какой однофамилец — родной брат. И молчит!
— Ты не ворчи. Задание они получили только что, не успели, наверное, в себя прийти. Вот Борис Иванович им там немного поможет, надо на путь истинный их наставить.
Ковалев и работник Госплана в одном вагоне ехали поездом в Петрозаводск. Пассажиров в вагоне было немного, и им скоро удалось занять отдельное купе.
— Чай пить будем? — спросил Борис Иванович. — Я дома поел, а чайку с удовольствием выпью.
Расторопная проводница быстро принесла чай, Ковалев достал сыр, колбасу и булку, и застольная беседа двух лесозаготовителей началась.
— Ну, как живется, Сергей Иванович? — немного помолчав, спросил москвич. — Работы, наверное, чертовски много?
— Много, — односложно ответил Ковалев, жуя колбасу.
— Часов по двенадцать приходится?
— Бывает и четырнадцать, и шестнадцать.
Москвич изобразил гримасу, выпятил нижнюю губу.
— У нас в Госплане тоже всегда на работе задерживаемся, но... — он замолчал и стал дуть себе в стакан. Потом продолжал: — А отдыхаете как? Охота, рыбалка, грибы, ягоды?
— Кто как. Я не охочусь, не рыбачу, грибов и ягод не собираю.
— Какой же ты лесник после этого? — вскинулся москвич.
— Значит, недействительный, — улыбнулся Ковалев.
— Нет, серьезно, — продолжал москвич. — Я лесных работников многих знаю, но чтобы не увлекались ни охотой, ни рыбалкой, ни грибами-ягодами — тебя первого встретил. Объясни, пожалуйста.
— В детстве ходил я на охоту и на рыбалку. Любил. А потом... времени не было, — тихо сказал Ковалев.
— Это ты зря, Сергей Иванович, совершенно напрасно. Надо, брат, уметь не только работать, но и отдыхать. Это истина прописная.
Москвич долго смотрел на Ковалева, словно в первый раз увидел. Потом сказал:
— Давно мы с тобой знакомы, Сергей Иванович, да разговор-то у нас впервые такой... неслужебный. Я тебе прямо скажу, думаю — не рассердишься. Человек ты неплохой, работу знаешь и любишь. Тебя за это и в наших кругах часто хвалят. А характер у тебя — разбойничий. Тебя наказывать нужно, обязательно. Иначе голову потеряешь.
Ковалев громко расхохотался. Ему понравилась откровенность москвича.
— Чем-чем, а наказаниями я не обижен, Борис Иванович.
— Много?
— Очень много. Есть пустые, а есть и очень серьезные. После которых чувствуешь, как растешь. Это заслуженные наказания.
Теперь начал смеяться москвич.
— Чему смеешься? — немного обиженно спросил Ковалев.
— Интересное у тебя отношение к взысканиям. Выходит, иные тебе даже нравятся? Ты бы мог привести пример «пустых» и «полезных» взысканий?
Ковалев через несколько секунд ответил:
— Что ж, расскажу, пожалуй, изволь. В сорок четвертом я работал первым заместителем наркома лесной промышленности Карелии. Получили мы двести пар кирзовых сапог. Понимаешь, что такое двести пар в то время? Шестьдесят из них приказано было переотправить в Архангельск. Я все двести «прижал» у себя, сказал, что к моменту получения распоряжения об отправке в Архангельск они были уже разосланы по леспромхозам. Нарком лесной промышленности Союза Михаил Иванович Салтыков хорошо знал меня по лесотехнической академии. По телефону звонит: «Я из тебя твое карельское упрямство выколочу. Выбирай: или сапоги немедленно отгружаешь в Архангельск, или строгий выговор в приказе. Учти, приказ разошлю по всему Советскому Союзу». Я выбрал выговор.
— Он, конечно, снял его потом?
— Только через год. Зато сразу после подписания приказа с выговором прислал мне триста пар сапог.
— Такой выговор ты считаешь пустым?
— Да. Наказывай меня хоть десять раз — сапог не отдам, коли у меня не хватает.
— Н-не совсем здоровая черта, — покачал головой москвич.
— А потом, я думаю... Большинство хозяйственников такие.
— Ну, а из «полезных» взысканий что имеешь? — с улыбкой спросил москвич.
— Строгий выговор с занесением в партийную карточку. — И Ковалев сразу согнулся, заложив руки между колен. Голова его опустилась, глаза уперлись в пол вагона. Москвич понял: рассказывать Ковалеву трудно.
— За что, Сергей Иванович? — тихо спросил он.
— Авария на узкоколейке. Рана, Борис Иванович, в душе на всю жизнь. И эту рану не залечишь никаким орденом. Никаким успехом.
Москвич слышал эту историю, спрашивать у Ковалева о деталях не стал. Он замолчал. Молчал и Ковалев. В вагоне было тихо. Только размеренное постукивание колес нарушало тишину. Спать не хотелось. Москвич полез в чемодан, достал какую-то книжку и начал ее перелистывать. Потом искоса посмотрел на Ковалева, спросил:
— Человек ты, Сергей Иванович, еще не старый, а голова седая. На войне, что ли?
— Нет. Это — когда для Кировской дороги дрова заготовляли. Женщины впрягались... вместо лошадей.