— Да, жизнь наша... — протянул москвич. — Давай почитаем, есть чего?
— Есть, — и Ковалев тоже полез в портфель за книгой.
Минут двадцать оба читали. Вдруг москвич оставил книгу, сел, заговорил:
— Сергей Иванович, ты много вырубил в Карелии лесу. Эта погоня за двадцатью миллионами боком обошлась вашим лесам. Чего греха таить: если даже начнем снижать объемы лесозаготовок, перерыв в лесопользовании у вас неизбежен. Скажи честно: совесть не мучает иногда, что поставили республику в такое положение? Ведь лес — основное богатство вашего края.
Не было для Ковалева вопроса больнее этого.
Он положил книгу на столик. Сел.
— Неправильно, по-моему, ставишь вопрос, Борис Иванович. Вас ведь не мучает совесть, что вы всю Белоруссию, Горьковскую, Свердловскую и еще ряд областей довели с лесом до положения, худшего, чем в Карелии. Вас не упрекают. Потому что сделать это заставили обстоятельства. Не будь войны, не было бы нужды. Правда, в тех краях лес — не самое главное в хозяйстве, как у нас. Это умаляет вашу вину и отягощает нашу. У нас лес — все!.. Совесть меня, Борис Иванович, не мучает. Я делал государственное дело. И дело это было нужным. Не было бы разрухи — не нужны бы и наши двадцать миллионов. — Он стал нервно высасывать дым из сигареты: — Неправильно спрашиваешь. Ты меня, Борис Иванович, спроси: жалко ли мне вырубленного в Карелии леса? Может, я его срубил — и в душе радуюсь? Вот, мол, память о себе оставил, сто лет помнить будете!
Дальше он заговорил тоном заговорщика, боящегося, что его могут услышать. Наклонив к москвичу бледное лицо с пляшущей в тике правой щекой, Ковалев хриплым тихим голосом выдавил из себя:
— Веришь ли, мне часто кажется, что самый несчастный на свете человек — я! Да, да, Борис Иванович. Родился я в Карелии, люблю ее как свою родину, а превыше родины для меня не было и нет ничего. Девять лет учился лесному делу и вот уже сколько лет стараюсь в полную силу своих знаний и возможностей истреблять самое ценное в родном краю — лес! И мне его жалко, жалко до слез! Можешь ты это понять или нет?!
Ковалев отшатнулся от москвича, прижался спиной к стенке дивана и, глядя на собеседника глазами, в которых москвичу показалось что-то от безумия, продолжил:
— И от жалости этой появляется у меня на душе накипь... Да, да, Борис Иванович. Не смотри на меня, как на сумасшедшего. У меня врачи с пятьдесят седьмого года находят стенокардию. А это у меня душа болит! И чем я больше лесу рублю — тем больнее! Не понимают они...
— Отдохнуть тебе, Сергей Иванович, надо, серьезно отдохнуть, — озабоченно проговорил москвич, — нервы у тебя вытрепаны основательно, так нельзя.
Ковалев вытер платком губы, отпил два глотка из стакана и возразил:
— Нет, Борис Иванович, отдыхать я пойду не сейчас. Дадим через год двадцать миллионов, и ты увидишь меня в другой роли. Много сил вложено в эти двадцать миллионов. Но с еще большей энергией я буду бороться за сокращение рубок в Карелии. Хватит. А потом можно будет идти на отдых. Вот так, уважаемый товарищ. Сделаю — и совесть станет на место. Тогда я займусь стенокардией вплотную. Если успею, конечно.
В 1964 году Карелия выполнила наконец задание по развитию лесозаготовок в республике и дала двадцать миллионов кубометров. Предприятия Минлеспрома заготовили семнадцать с половиной миллионов, превысив довоенный уровень в четыре раза.
Республика оказала существенную помощь народному хозяйству страны, отправив за послевоенные годы в другие области огромное количество леса на восстановление фабрик, заводов, шахт, железных дорог, на строительство сел и городов, на производство бумаги, мебели и несчетного количества других товаров.
Огромную работу провела партийная организация для выполнения этого задания. Таежные леса осветились огнями двухсот новых поселков с клубами, больницами, школами и детскими учреждениями. Густая сеть лесовозных дорог, многие из которых стали дорогами общего пользования, изрезала весь край. Вдоль нетронутых западных лесов по болотам и скалам стальной лентой легла Западно-Карельская железная дорога, круглосуточно, состав за составом, идут по ней поезда с добротным карельским лесом.
Рост заготовок позволил взяться за реконструкцию Сегежского и Кондопожского целлюлозно-бумажных комбинатов с увеличением их мощности в несколько раз, реконструируется Питкярантский целлюлозный завод. Развитие лесопильной и деревообрабатывающей промышленности ведет к росту и таких городов, как Кемь, Беломорск, Суоярви, Сортавала. Оборудование предприятиям поставляют Петрозаводский завод «Тяжбуммаш», Онегзавод, Петрозаводский станкостроительный завод, ремонтные предприятия Кареллеспрома в Сегеже, Медвежьегорске, Пудоже и Петрозаводске.
Хорошее сырье дало возможность перевести лесозаводы в разряд экспортных, а карельскую доску сделать конкурентоспособной на самых требовательных международных рынках.
Карелия стала крупным поставщиком деревянных жилых домов для южных областей Советского Союза.
Много сделано...
***