— Общая площадь хозяйства, — начал рассказывать Пешков, — около ста пятидесяти тысяч гектаров. Лесопокрытия — больше ста тысяч. Перестойного и спелого леса около десяти миллионов кубометров в ликвиде. Шестьдесят процентов — елка, тридцать — сосна, десять процентов — береза и осина. Годовой план по заготовке и вывозке ты знаешь. Если такими темпами будем рубить, лет через сорок весь лес вырубим.
— А средневозрастных и приспевающих сколько?
— Считай, вовсе нет.
— Тогда лесу у нас с тобой на сорок лет не хватит, за тридцать все вырубим.
— Как так? — всполошенно спросил Пешков.
— Очень просто, Георгий Павлович. Объемы заготовок леса, надо полагать, будут с каждым годом увеличивать.
— Но ведь нельзя этого делать, Сергей Иванович, — взмолился Пешков, прижав руки к груди. — Ты же отлично понимаешь! Что значит сорок лет работы для леспромхоза? Тьфу! Плюнуть — и растирать не стоит.
Пешков действительно плюнул и отошел в угол кабинета.
— Я раньше, до революции, у хозяев работал. Вот этих лесов, — он снова подошел к столу и обвел карту леспромхоза по периметру, — этих лесов на тысячу лет хватило бы, на веки вечные. А теперь, ты говоришь, даже не на сорок, а на тридцать лет... Нет, Сергей Иванович, ты мне объясни, — он замотал головой, — я так, спроста, не пойму.
— Ты, Георгий Павлович, — заулыбался Ковалев, — так обрушился на меня, словно я всему виновник. Ты же сам оказал, что если столько рубить, сколько рубим, то лет через сорок...
— Значит, снижать план нашему леспромхозу надо! — прервал его Пешков.
— Вот я тебе и сказал, чтобы ты не бродил в потемках. Не снижать, а увеличивать, очевидно, будут план нашему леспромхозу. Да и не только нашему. Пятилетним планом предусмотрено увеличить объемы заготовок леса по Карелии в 1942 году до семнадцати миллионов кубометров в год.
— Мы же так весь лес к чертям вырубим...
— Потребность народного хозяйства в древесине растет. Страна строится. А наша Карелия заманчиво удобно расположена: тут и железная дорога, и Беломорско-Балтийский канал. Везти лес недалеко и очень дешево.
— А я-то, старый дурак, успокаивал себя, думал, что по Карелии лесу считать не пересчитать. Внуков и правнуков своих лесному делу учить собирался...
Пешков сел на стул и низко опустил лысеющую голову, упершись локтями в колени. Он был совершенно расстроен.
— А что же мы, Сергей Иванович, будущим поколениям скажем? — спросил он, подняв голову и тяжелым взглядом уставясь в глаза Ковалева. — Нам, мол, жилось неплохо, а вы живите, как бог на душу положит?
Ковалев, стоявший за столом, повернулся к Пешкову боком, пожал плечами и промолчал.
Что он мог сказать? Ознакомившись с планом развития народного хозяйства Карелии в третьем пятилетии, он отлично понял, что при намеченных объемах лесозаготовок и при полном отсутствии работ по лесовосстановлению карельские леса неизбежно обрекаются на уничтожение. Как быстро это произойдет — вопрос времени. Ковалев понимал, что такие дела с бухты-барахты не планируются. У правительства могут быть высшие соображения на этот счет. В любой день может поступить указание о широком развертывании лесовосстановительных работ, и тогда все изменится в лучшую сторону. Но сейчас он ничего не мог ответить Пешкову на его вопрос.
— Ну ладно, — после длительной паузы снова заговорил Пешков, — будущие поколения пусть сами о себе думают, я вижу, к этому дело идет, так ты мне про сегодняшнее растолкуй.
— Что именно?
— Да мы в этом леспромхозе четыре поселка построили, электростанцию, мехцех, столовые, клуб, бани, пекарни... черт-те что, миллионы денег затратили! План несколько лет не выполняли потому, что надо было одновременно и лес возить, и строительством заниматься... И через тридцать лет это все псу под хвост? Ведь амортизироваться-то хозяйство не успеет. Как же так?
— Тридцать лет — срок немалый, вяло, явно стараясь уйти от прямого ответа, проговорил Ковалев, — за это время здесь какое-нибудь другое предприятие придумают.
— Кто придумает? — жестом отчаяния поднял вверх руки Пешков. — Что могут придумать, когда в нашей Карелии, кроме леспромхозов, лесозаводов да двух бумажных комбинатов, почитай ничего нет!
— Может, по сельскому хозяйству что...
— Значит, ты, Сергей Иванович, извини меня, старика, за откровенность, в сельском хозяйстве совершенно ничего не смыслишь. Да кто ж пахать и сеять будет среди пней да на болотах?
Пешков полез в карман, достал кисет с табаком и начал набивать трубку. Медленно раскурив ее, он тяжело поднялся со стула, подошел вплотную к столу директора и тихо спросил:
— И как же нас после этого называть должны внуки наши, Сергей Иванович?
— Не знаю, — еще тише ответил Ковалев, — но если мне скажут, что я не заготовляю, а истребляю лес на территории этого леспромхоза, то мне, очевидно, оспаривать это обвинение не придется.
— Да-а, — помолчав, проговорил Пешков, — нехорошо получается, совсем нехорошо. А почему, скажи, пожалуйста, в начале первой пятилетки мы перешли на сплошные рубки? По-моему, все зло отсюда.
— Нет, не отсюда.
— А откуда же?
