Вернувшись в местечко на летние каникулы, Фима задержался в нем на целых два года. Там же он окончил и старший класс средней школы. Еще год назад она именовалась гимназией, а сейчас — «трудовой школой второй ступени». Новое время по-новому переписывало надписи на старых скрижалях. В отцовском доме царили непривычные уныние и нужда.
В общественном саду, носящем теперь имя Пушкина, по вечерам играл летний оркестр. Пристроился туда и Фима, вступив с этой целью в профессиональный союз работников искусств — Рабис. Время от времени еврейская молодежь местечка устраивала себе праздники-вечеринки. Девушки брали на себя материальную часть. Несмотря на общую скудость жизни, в складчину всего получалось вдоволь — хватало и вина, и закуски. Потом начинались танцы и пение, а иногда устраивался концерт. Тут уже Фима был незаменим — его скрипка всегда задавала тон любому музыкальному номеру. Один из парней выступал с комедийными миниатюрами, кто-то другой декламировал стихи, а главной певицей местечка считалась Ниночка Бурштейн.
И, конечно, тут и там вспыхивали ярким пламенем короткие, но страстные романы. Густые сады местечка до самого рассвета полнились затаенными вздохами, поцелуями, взаимными клятвами и уверениями. Гостеприимная ночь ласково вслушивалась в прерывистое биение сердец, звезды подмигивали сиянию влюбленных глаз, нахальный ветерок гладил разгоряченные тела. Петухи из птичьих сараев громовым «кукареку» заявляли о своей мужской солидарности с парнями, зато крикливые лягушки из близлежащего пруда ревниво противились нашествию непрошеных гостей: с их, лягушачьей, точки зрения, ночь любви принадлежала только им, лягушкам.
Все жгло, все томило, все влекло молодую Фимину душу. Желания ее простирались далеко, высоко, глубоко — во всех направлениях. Объять весь мир — даже этого было бы мало. Дерзкий и сильный девятнадцатилетний парень с бледным лицом и яркими глазами, Фима был героем снов не одной девушки из местечка.
Но его собственное сердце оставалось неприступной крепостью. Южный город, полный соблазнов и возможностей, по-прежнему жил в его сердце, и Фима не намеревался вычеркивать его из памяти. А еще… еще он был твердо уверен, что нет в мире такой девушки — хоть скромной недотроги, хоть высокомерной гордячки, — которую он, Фима, не мог бы покорить, приложив соответствующие усилия. Глупые, суетные слова! На самом деле еврейские девушки местечка прекрасно умели блюсти свою честь и свои интересы, так что Фиме пришлось обратиться к более доступной добыче.
Сначала это была служанка Дуся, затем пришел черед Лизы Ливанович, старшей из трех сестер, чей муж находился в тот момент в армии. Лиза была ширококостной женщиной с приятным лицом, и их отношения вполне устраивали обоих. Но затем по местечку пошли нежелательные разговоры, и Фиме пришлось вернуться в объятия Дуси. Несколько позже у него завязался роман с зубной врачихой — это случилось уже накануне отъезда из местечка. Алла Борисовна была опытной женщиной — из тех, чей возраст известен разве что Богу, да и то не точно. Нельзя сказать, что она учила парня хорошим вещам, оставив в его душе скорее нечистый, чем благотворный отпечаток.
Все эти связи носили тайный, закулисный характер — и Фима, и женщины старались скрыть происходящее от постороннего глаза. А на свету жизнь текла своим руслом. Работа в оркестре в парке имени Пушкина, вечерние прогулки, звездные ночи, молодежные праздники. Дела у отца шли все хуже и хуже, пока не пришли в полный упадок. Подросла младшая сестренка Эстер — у нее были свои планы, свои надежды и устремления. Вот только опереться теперь было уже не на кого: некогда сильные плечи отца поникли, он потерял уверенность в себе, в своем месте. Зарплата скрипача была мизерной, и Фима решил вернуться в южный город. В такое трудное время не должен полный сил двадцатилетний парень сидеть на отцовской шее. А главное — какое будущее могло у него быть в этом отдаленном местечке?
Прощальную вечеринку Фима устроил в доме Нины Бурштейн — юной певицы, которой тогда не исполнилось и семнадцати. Она дружила с Эстер и потому часто бывала у Райзманов. У Ниночки были смоляные косы, серые глаза и неиссякаемая готовность смеяться по любому, даже самому незначительному поводу. В самом деле, есть ли повод для грусти, когда тебе всего шестнадцать с половиной лет?
Вечеринка удалась — молодые люди пели, танцевали и читали стихи. Парень по имени Володя выпил лишнего и все порывался не к месту благословить трапезу. Ему позволяли, но спустя несколько минут все повторялось сызнова. Потом Володя затих и сидел бледный и всклокоченный, слушая, как одна из девушек декламирует Фруга и Бялика.
Фима пригласил на танец Ниночку Бурштейн. Ох, пропадет невинная голубка в когтях хищного ястреба! Все в этой компании любили Ниночку, ее веселый смех, радость жизни, брызжущую в каждом ее движении.
Граммофон играл вальс «На сопках Маньчжурии».
— Жаль, что ты уезжаешь, — сказала Ниночка и отчего-то засмеялась.
