Матушка на этот раз смолчала, а я почал мастерить ящички под мышей. Смастерил их за день пять штук. Малюсенькие ящики, чуть побольше спичечного коробка, все сколотил гвоздями, а по бокам дырочек перкой насверлил, а как их сделал, положил внутрь немного кудельки, а в кудельку по паре мышей-полевок и корочку хлеба с солью. Потом оделся, да чтоб никто не видел меня, задками к лесу подался. До появления лисы на гулянную полянку пришел, клепи расставил, а вниз под клепцы по коробочке с полевками положил. Я знал, что полевки корочку с солью съедят, захотят пить, пищать будут. Лиса прислушается к тому писку, принюхается и лапкой их почнет выковыривать, а там что будет, то будет.
Поставил клепцы, а сам домой пошел. Рано пришел. Матушка обрадовалась, что я до потемок не заохотился. Около своего дома порядок навел. Дров наколол, под печь натаскал да воды ушат приволок. Потом лежанку истопил, картошки наварил да повечерял и на бок свалился. Лежу на лежанке, а сам все думаю: боялся за лису, чтоб не обезвредилась. Такое у нас бывает. Попадет лиса в клепи, затащит в кусточки и почнет клепи с ноги снимать. Бывало, что и снимала, а не то и лапу себе откусывала. К полночи заснул, и опять же сон пришел, вижу, как будто та лиса стоит у лежанки, меня лапкой тычет да говорит: «Эй ты, охотничек, не время спать, убегу в лесной кряж, там ищи ветра в поле».
Проснулся — никого. Пустота, а на печи матушка всхрапывает, что в кузнечные мехи дует. Матушке добро, а мне грустно. Надел свою старую поддевку, со спящей матушки обутку сдернул, на ноги обул, вышел на крыльцо. У соседа петух прокукарекал. Огни в домах стали зажигаться. Я опять гуменными тропами — да с горушки к лесочку. Луна сладко светит, снежинки играючи поблескивают, а я вперед иду и о лисе думаю. Подошел в сумерках к тому полюшку, и сердце взаходясь застукало. Клепей нет, и лисицы нет. Подхожу ближе. Вижу снежную борозду. Глубокая борозда, не сохой пропахана. По той борозде пошел и скоро лисицу нашел. Запуталась в березовой райке и ни туды ни сюды. Березки не дают ей прохода, задерживают. Тут я ее по-божески обушком в лоб и, этого-того, прикончил. Не живую ж ее домой нести. Перекинул лису через плечо и в избу. Матушка увидела, заохала, зарадовалась, из печи блины вынимает да меня угощает:
— Поешь, Киря, досыта поешь, ты сегодня заработал.
Я есть не стал, а лисицу принялся шкурать. Ошкурил, на правилах растянул и по всем правилам ее отделал. Красива! Черно-бурая, а как ладошкой по спине проведешь, серебром брызжется. Сперва снес ее я к нашему торговцу Толстоделову, тот помял, помял лисью шкурку, да и говорит:
— Хочешь красненькую? Она, — говорит торгован дальше, — не настоящая черно-бурая, а так, с проседью.
Я вырвал у него ту шкурку, и в тот же день в Вытегру снес. Там в аукционе сразу приняли и порядочные деньги дали. На те деньги я у цыгана мерина купил, матушке полушалок голубой завел, себе новенький дубленый полушубок сшил да валенки с калошами. Форсил да на девушек поглядывал, невесту искал.
Кукуруза у нас в тот год на большом Куликовом поле не выросла. Во время роста испортилась погода и такая порченая стояла все лето и осень. С утра как будто бы и ничего — солнышко на дорожки выйдет, припекет, а как побегут облака — спрячется, и вновь ливень начнется. К вечеру часто примораживало, что иногда сухой иней березки принаряжал. Правда, на силос мы кукурузы немного собрали, но мизерное то дело. С гектара земли полтора пуда силоса. Жидковато. На другой год в том поле горох посеяли. Уродился что надо. Так выпер из землицы, что разлюли-малина, стручковатый, крупнотельный, и все веточки зерном обвешаны.
После жнивы ржаных полей колхоз решил вытеребить горох и в бабки для сушки в поле поставить. Так и сделали. Бабок на полянке была целая дивизия, что солдаты в атаку выстроились. Но тут опять беда приключилась. Журавли стали стадиться, на юг собираться и повадились этакие прорывы делать — наш горох стручить да себе подгузки им набивать. Жалко стало гороха. Приходит ко мне наш председатель колхоза и просит:
— Ты уж, Кирилл Петрович, сходи на полянку да посиди возле гороха, журавлей попугай, а если что — так и из ружья пальни, худа от этого не будет.