Через неделю Сосулька со скотного двора доечку увел. На радостях даже песенку спел, а какую, я не припомню. Но тут и след коровий отыскался. Ульян тот след нашел. В контору прибежал и Елене сказал:
— Сосулькина корова нашлась.
— Где? — повеселела Елена, наш председатель.
— Да тут, совсем недалеко, — Ульян засмеялся. — В ближнем лесочке, между двух лесин стоит.
Пригласили Евсея Сосульку да для приличия взяли двух понятых, вроде для создания комиссии, и пошли за Ульяном. Ульян их на место привел. Евсей, как увидел свою корову с петлей на шее, заревел, будто под убоем, да и говорит председателю колхоза:
— Это не я, это она сама себе смерть нашла. Я ее в петлю не толкал, сама зашла. Не гневайтесь на меня.
Тогда наш Ульян не сдержался от гнева, Евсея по тыльной части сапогом проехал, да и говорит:
— Вставай, Сосулька. Мы не рязанские иконы, нам нечего молиться да слезы лить. — А когда Сосулька встал, Ульян спросил его, да так строго, что Евсей перепугался: — Ты зимой эти петли под лося ставил?
— Я.
И тогда наш председатель Елена Курочкина ему сказала:
— Вот и сделал эту петлю под свою корову.
Может быть, понял Евсей. Дальнейшее покажет.
Только в тот же день сам Евсей привел доечку, которую ему колхоз выдал, на скотный двор и, ставя ее в стойло, про себя проговорил:
— Дуракам счастья не бывает.
Привычка — дело большое, от нее скоро не отстанешь. Вот так и я привык смолоду за собой ружье волочить, так куда б я ни шел, за чем ни шел, а раз в лес пошел, то всегда за спиной ружье болтается, будто кочерга, а ложа по подколенкам колотит, что колотушка.
На днях я пошел на Ноздрегу-реку. Страсть как захотелось форели половить. Поряду со мной шел мой давнишний приятель Ульян Волнушкин. Интересный парень и тому прочее. Смолоду его звали Ульяной, Улькой, мать так у попа окрестила, а поп в святцах такое имя нашел и записал в метрики. Так Улька в Ульках все детство проводила. Наряжалась в платья, песни занятные пела, но как ни говори, а природу не обманешь. Батог о два конца — который крепче, тот и выдержит. В осьмнадцать лет Ульяне приспичило, и почала она за девушками, этого-того, ухаживать и тому прочее. После этого скинула с себя девическое одеяние, в подштанники оделась да пиджак стала оболокать на плечи. Костюм новый себе завела, серенький с белой полоской, а подкладка шелковая. Заводить ей было просто. На работе огнем горела, всех мужиков за пояс затыкала, перегоняла. Деньги в колхозе порядочные зарабатывала, а как в механизаторы вышла да трактор водить почала, то и молва о ней по всей области хорошая пошла. После этого Ульяну перекрестили, и ее имя изменили, стали Ульяном звать, значит, парнем.
Денек выдался теплый. Солнца хотя на небе и не было видно, но все равно вокруг истомой попахивало. Накрапывал мелкий дождик. Пришли мы с Ульяном в Кивручейские пороги, что расположены недалеко от Андомского погоста, и встали у одного омута, что загогулиной в калачик обозначен. По берегам черемушник растет, ягода почернела, смородина тоже поспела, да и малина стала краситься, губки наводить.
Размотали удочки, насадили червячков на крючки и в тот омуток лески закинули. Ульян сел на обрубок ели подле бережка, а я на коряжину забрался. Так сидим и ждем поклева. Погодка поклевочная, а клева нет. Что ж поделаешь. Для скоротания времени оба закурили. Ульян попыхивает цигаркой да мне кой-какие словца бросает. Я их имаю и ему отвечаю. Ульян первый выловил форель с ложку, сунул ее в побирушку и спрашивает:
— А что бы ты, Кирилл Петрович, стал делать, если б в сию пору перед тобой матерый волк встал?
— Дал бы ему пороха понюхать, — отвечаю я ему, и глаз мой, наметанный на поплавках, вдруг на другой берег слазил. Я сразу увидел того, о ком сейчас речь шла.
Прямо перед нами с крутой горушки к речке два волка спускались. Один с проседью по хребту, а у второго на спине бурая шерстка. Спустились к реке, языки повысовывали, воду полакали и друг на друга поглядели. Я гляжу на Ульяна, а он глядит на меня. У Ульяна ружье между ног стоит, стволинами вверх, а у меня подле себя на коряжине лежит. Взять бы их, взвести курки да в волков пальнуть, а мы так развоздыхались, что и про ружья забыли. Уж больно они скусно воду лакали. По нраву им пришлась ноздрегская водичка.
Досыта волки напились той воды, мордочки в воде пополоскали, ноги помыли да повернулись и снова в горушку от реки пошли. Под их ногами чапыжник заговорил. Я в ту пору разглядел, что один был самец, а вторая самка. Сейчас эта пара вместе ходит, а как подрастут прибылые, почнут их волочить на все прочие пакости, учить начнут, как себе пищу добывать.
Под ногами волков недолго говорил чапыжник, скоро затих. Значит, те волки на сухую поляночку вышли. Тогда я вздохнул, глаза на Ульяна метнул, заговорил сердито:
— Чего ж это ты, Ульян, глаза на волков вылупил? Чего ж ты, славный механизатор наш, в волков из ружья не палил?
А Ульян улыбается мне и негромко отвечает:
— Не больно-то хотелось. А ты почему им пороха понюхать не дал?