С дорожки мы чаи не распивали. Сразу в леса отчалили. Андрей Пырей скоро на волчий след встал, меня за собой повел и все примечать велел, а сам норовит идти по лощине. Волчий след свежий, в еловую райку ведет, что ткнулась к безымянному ручью. Андрей ту райку в круг берет. Выхода волка нет. Потом лыжню начинает суживать да меньше круги делать, а потом подходит к поваленной лесине, садится на нее и говорит:
— Вот тебе, этого-того, скипидар, да лыжи свои, этого-того, бойчей наскипидаривай.
— А зачем же их наскипидаривать? — в недоумении спрашиваю я.
Андрей сердито на меня глядит, мычит сквозь зубы:
— Делай, что я те говорю. Последствия покажут. Ишь как рассомневался. Зазря. Мой покоенок прадедушка и дедушка, а также и отец мой таким побытом целые волчьи стаи из обклада не выпускали. Пробовал я обкладывать красными флажками, да где там… Это дело оправдано, испытано. Я ж тебе говорю. Посильней скипидарь, чтоб скипидарный запашок на снегу остался. Через тот запах волку ни за что не переступить. Тереться у лыжни будет, а лыжню не перейдет. Вот те хрест и мое верное слово. Валяй, паренек, делай, что те говорю.
Сам Андрей свои лыжи снял и почал их скипидаром тереть. Драл он долго, не жалея ни сил, ни мази. Вонь кругом пошла. После того, как натир лыжам был проведен, Андрей меня рукой к себе поманил:
— Ты, паренек, как я лыжней окружу волка, ступай по лесу вон до тех кусточков, — он рукой показал мне небольшой пригорочек, где, как островерхие опенки, росли маленькие елочки с помесью березника. — Оттуда пойдешь прямо на меня, через всю еловую райку, и кричи так шибко, чтоб от твоего крика земля дрожала, а я на номер встану, вот к тому деревцу притулюсь.
Выслушав Андрея, я уже не стал сомневаться, а сделал, как он велел. Зашел к лесу и там закричал, застучал палкой о стволы деревьев и пошел прямо в густую еловую райку. Долго я ходил по полесью взад и вперед. Долго орал, вконец измучился и охрип. И уже перестал верить в затею Андрея, как в это время услыхал выстрел и Андреево гочканье:
— Н-но, милай! Подь сюда!
И я тогда подошел к Андрею и увидел у его ног матерого волка. Андрей как ни в чем не бывало спросил меня:
— На себе уволокем аль за конем в деревню пойдем?
Я поглядел на волка, потрогал его за ноги, поволочил по снегу и негромко заявил Андрею:
— Донесу на своих плечах, — взвалил волка на спину, как куль муки, понес. Следом за мной пошел и Андрей.
На деревне нас ожидали. Ребятишки навстречу выбежали. Каждому ребяшу хотелось волка не только поглядеть, но и пощупать, а бабы так Андрея целовать да в гости приглашать стали. Я рассказал председателю колхоза, как Андрей повалил волка; тот заулыбался, Андрея в кладовую повел, там ему бараний задок отрубил, а подавая, сказал:
— Попотчуйся, наш колхозный охотник. От всего села тебе новую премию схлопочем.
Андрей был рад такому почету, а я того больше.
С семилетнего возраста мой дедушка, Василий Семенович Голубушкин, пристрастил меня к охоте, да так, что и сам был не рад этому. Бывало, чуть дед уйдет к куму покурить, а меня уж след простыл. Ружье наше, тулочка, сломочка, что деду подарили соломбальские лесопильщики, завсегда висело у гобца на перемычках. Чтобы достать его, требовался высокий стул, а я уловчался его кочергой доставать. Зацеплю сначала ствол, осторожно опущу его до плеча, поддержу рукой, а там и ложа сама спустится. Дед не раз оговаривал меня:
— Не долго до беды. Уйдет, хлесь из ружья, и глаз вон…
Потом стал прятать его за гобец, а я все равно его находил, уходил за околицу и ребятам в фуражки стрелял. Говорил: «Чья фуражка будет последней, того вся дробь». Ребята страсть шумели, каждому хотелось быть с дробью, а как пальну из ружья, то последняя фуражка вся в дырьях, одно горе горькое да березовая каша от матерей.
— Вот что, внучек, — однажды сказал дедушка. — Буде тебе понапрасну стрелять, в пустое поле блажь посылать, пора к охоте приучаться. Гляди не проспи. Утром, чуть свет, пойдем в Куликово поле, покажу, как косачей снимать с березок да в пестерь ложить. Понял?
— Конечно, понял. Как тут не понять. — Обрадованный, я бросился к матери. — Новые рукавицы, чтоб теплее, новые порты, чтобы веселее.
Мать улыбнулась, перекрестила:
— Никак с ума свихнулся?
— Нет, мама, пока в здравии, того и тебе желаю, — ответил я ей, а сам вприпрыжку по двору разошелся, колесом прокатился, всю заднюху в коровьем помете вымазал.
— Дурак, — сказала мне тогда матушка, — нашел чему радоваться. Коровьему дерьму… Дурак.
А я долго после маминых оплеух не мог в себя прийти. Маме строго наказал:
— Чуть свет разбуди меня.
Было еще темно, когда мы с дедушкой прямо через банные тропы к гуменникам вышли. Дедушка шел впереди с пестериком за плечами, а я нес настоящее ружье на правом плече и без умолку тараторил:
— Ать, два, три, четыре, пять, вышел заяц погулять… — И тут же шлепнулся в колдобоину, разбил ружьем себе лоб. Кровь течет, я лежу, дед надо мной хлопочет.