Вечером на заре мы с Сергеем Ивановичем Цветковым, заядлым няндомским охотником, шли по негустому сосновому бору, что на берегу Няндомы-речки притулился, точно красавчик, помахивает кронами, что голубой шапочкой, а ясному дню отдает свои красные стволы: залюбуешься, засмотришься и глаз отвести не сможешь, вот до чего все заворожено, любо-дорого. Усталости у нас не было, хотя мы в тот вечер прошли порядочное расстояние. До вальдшнепиной тяги оставалось не более километра. Дорога пошла сухая, ровная, густо посыпанная иголками сосенок.
Птичий гомон на зорьке усилился. Рядом с нами все время позванивала зырянка. Влево, на Окуневском болоте, кричали журавли, справа чуфыкали косачи-черныши. Все живое вышло на весеннее раздольное гульбище. Пляши, сколько хочешь, пой, как хочешь, гуляй, наслаждайся в полную душу — запрету никому нет.
Скоро мы пришли к месту тяги. Справа стоял впритычку к речке густой сосняк. С высоченных сопок скатывался мелкий ельник, березник с осинником. Прямо перед нами бушевала в порогах гулкая Няндома-река. Пожня, на которой мы остановились, была гладкая, длинная, напоминающая утиное яйцо.
— Вставай здесь и жди, — сказал Сергей Иванович, невзначай моргнул правым глазом, указал мне место у опушки леса под шарапистой березкой, которая только еще начала разлуплять свои почки. — При стрельбе не торопись. Завсегда помешкай, прикинь, что и как, а потом уж…
И ушел в другой конец пожни. Там Сергей Иванович остановился под кроной высокой сосны.
Вечерняя заря угасла. Вот далеко-далеко, еле заметно, выпорхнула сначала одна звездочка, потом другая, и небо засветилось мельчайшими огоньками рассыпанных, точно из лукошка, звезд. Птичий гомон постепенно стих.
Я стоял и ждал прилета. В ожидании посмотрел на пожню и увидел шагах в десяти от себя зайца-серяка. Он быстро-быстро шевелил ушами и при этом занятии что-то лопотал, точно блеял барашком. Вскоре на это лопотание прибежал еще зайчишка, и друзья так принялись резвиться на лугу, что от них даже парок пошел. В это время с высоты, из-за речки прямо на зверьков стремительно обрушился ястреб-зайчатник, но промахнулся. Зайцы скрылись в густом можжевельнике, а ястреб снова взмыл над вершинами леса. Потом снова метнулся в мою сторону молнией и, очевидно заметив меня, сделал крутой разворот и, выйдя из него, плавно поплыл над речными изгибами.
Утихли лесные шорохи, и наступила тишина. Но вот скоро в эту тишину легко и спокойно вошло: «Цвист»… А потом весь перелесок ожил, заговорил: «Квор-р… квор-р…квор…цвист». Я вскинул ружье. Прямо на меня, с южного конца пожни, невысоко над берегом и опушкой, плавно шевеля крылышками, наплывал вальдшнеп. Я выстрелил. Птица перевернулась в воздухе, но снова выправилась и спокойно повернула обратно, возобновив хорканье. Раздался другой выстрел. Вальдшнеп сложил крылья. Это Сергей Иванович положил начало охоте.
Я хотя и промазал, но остался вполне спокоен, ожидая нового прилета. Не прошло и пяти минут, как я вновь услышал, уже в противоположной стороне из-за речного поворота: «Квор-р…» Вальдшнеп тянул свою песню очень медленно. Поравнявшись со мной, он сделал некрутой разворот в сторону опушки. Я выстрелил. На этот раз красный лесной кулик упал к моим ногам.
Стемнело, а вальдшнепы продолжали тянуть. Ночь шла тихая, сухая, прохладная. До чего же приятно отдохнуть на чистом воздухе, досыта напоенном весенней влагой — корнем жизни. Уходить из леса не хотелось.
Мне в ту пору надо было бы по заполью бегать да черным кошкам хвосты солью посыпать, а я уже к охоте пристрастился так, что не дай боже обсохнуть коже — всегда и всюду хотелось быть на переднем краю. Ночи спать не мог, все думал, как бы мне дедка своего, Василия Семеновича, обмануть да у него ружьишко слямзить и с ним по лесочку походить, да все случая такого не было, а меня донимало, подмывало, что вода у запрудницы. Но вот оно, долгожданное, приспело, поспело, и мой почтенный старик, улыбаясь, скороговорочкой молвил:
— В Запербовские овсяные полянки медведь навострился. Всю серединку статного овса примял, прижевал, грудью своей исчерноземил, а помет хочь в короба складывай — много… Надо бы, внук, попробовать. Надо бы… а?
— Ладно уж, дедко, попробую, — потягиваясь от удовольствия, с достоинством взрослого отвечал я дедушке и самочинно пошел к ружьишку, которое висело на переметине у сеновала. С любопытством снял ружьишко, принес и подал дедку, а он:
— Ты, ужотко, внук, сам, сам с усам. Зарядку делай по нашим, никем не писанным правилам.
А правила у старых охотников были настоящие — береги порошок, как пастушок, раз разрядишь, другой прирядишь, а третий в островерхую точку попадешь.
У дедушки для зарядки ружья были сделаны самодельные приборчики — побирушечки. Наперсток для пороха, полурог для дроби, а пыжи тряпичные — бумагу дед жалел. Но долго мы в этот раз искали наперсток. В пороховнице его не оказалось, в кожаном мешочке тоже не было. Дедко все штанины облазил, весь пол в избушке обшарил, а найти так и не смог. Осерчал старик и давай на меня кричать: