— Заряжай, внук, наугад, по-тульски. Те мало, когда ошибаются. Левша мерок не любил, а аглицкой блохе подковы мог сделать — залюбованьице!
По-тульски заряжать я уже знал, да, бывало, по-пошехонски и стрельнуть приходилось. Помню, на реке было дело, в Троицын день. Мой одногодок Гришка стырил у отца полмерки пороха, завернул его в полую кочергу да тряпицами проход затыкал и говорит мне:
— Поджигай припалом.
Нет, думаю, шалишь, милый, ты уж сам дырку заткнул, сам и прижиг делай. Ну конечно, он и сделал. Бабахнуло, аж гром пошел, кочерга перевернулась, раздалась, вверх полетела, а Гришка ожегся. Правый глаз вытек, так что ему опосля в городе новое стеклышко вставили, а другой так с пригаром и остался. Видит, не обижается. Свою жену от других отличить может: говорит, больше ему и не надо.
После того, как на пожне началось смерканье и стала подкрадываться сумрачность, меня дедко на кобылу подсадил, а сам на коня прыгнул и командует:
— Шагом аллюр два креста.
— А что это такое? — спрашиваю я деда.
Он головой почал мотать да смеяться:
— А черт их знает, что такое…
Проехали речку Пербово. Гряда леса началась, а тут и наши овсяные полянки. Дед едет впереди, а я следом за ним, посвистываю. Дед прикрикнул:
— Перестань свистеть!
А как я перестал свистеть, то сразу невесело стало. Дедко опять на меня кричит:
— Вставай на челку лошади и подтягивайся за еловый сук, а тут и лабаз. Я его еще в полдник для тебя слабазил. Добрый лаз.
Встать-то я встал, а вот челки у лошади найти никак не могу. Дедко снова кричит:
— Балбес синебровый, глянь вправо, вишь, щетина растет… Напружинься да маятником ноги забрасывай. Суком подпор делай, а выгиб головой.
— Ну, — замечаю я дедку, — наговорил, что языком на песке набродил, а что к чему — никак не пойму.
— Бесталаннай ты, вот и не понимаешь, — кричит дедко и рукой на челку лошади показывает да на сук глаза весит. — Догадывайся.
Я догадался. Руками цепко взялся за сук, ноги вперед, а голову назад и перевалил свою тыльную часть поверх сука, а тут и лаз. Когда уселся по приятности, сказал дедку:
— Поезжай, деда.
И дедушка уехал в старую мельничную избушку, что ласточкой приткнулась на высоком уступе Берендяевской горушки на Плашном. По сторонам лес, впереди речка бежит, вода журчит, песок ссыпается, а как ветер почнет елочки чесать, то горушка вся рыхлится, что водушка стекает в речку.
Не успела исчезнуть заря, как в правом углу полянки затрещала изгородь, и следом за этим треском из мелкого ольшаника высыпала медвежатная кадриль — сама медведица хоровод возглавляет, трое детишек вокруг ее взаходясь играют, а пестун, разинув пасть, что-то рявкает, видно командует да ветками по сторонам кидается. Чудная картиночка. Умную игру ребятишки затеяли. Носятся с визгом да посвистом вокруг матки, а той и приятно и смешно. Ноздрями водит, будто воздух щупает: вкусен ли, тверд ли он и не пахнет ли живым душком. Пестун размяк, лег в борозду, роздых делает, а сам незаметно без мамки овес шамает — вкусно, видно, аж сопенье слышно. Я сижу на лабазу, и приятно мне доглядывать такую картинность.
Но вот время игры кончилось. Медведица пощипала медвежат, те к пестуну побежали, а сама легла на живот и давай на меня ползти, ближе и ближе норовит ко мне, а у меня ноги в лихорадку пустились, чечетку отбивают, сижу бодрюсь и острастку себе ущипами делаю. Но медведица рявкнула: может, на меня, а может, и на кого постороннего, я тут не удержался, прицелился и — хлесь! Что-то треснуло, что-то ухнуло и чем-то меня ударило в правое плечо, да так сильно, что я вытряхнулся с лабаза да прямо под коренья валежника полетел. Чувствовал, как валился, а потом на что-то наткнулся и все забыл — память куда-то вышла, не приметил.
Открыл глаза и сам удивился. Залез на лабаз, когда вечерять начиналось, а сейчас уже солнце высоко и такая стоит испарина, что мне и жарко и парко. Поряду со мной дедко мой Василий Семенович сидит да каким-то снадобьем мне голову натирает, а как увидел, что я глазами моргаю, закричал:
— Мать честная, да никак парень-то ожил! Вот бы, ешь те мошкара, муха зеленая с комарами.
Бабка вокруг меня семенила, мне в руки толкала краюшку черного хлеба, в другую руку крынку парного молока.
— Испей, желанный, все болячки молоко коровье снимает, а краюшка хлебца богоданного горлышко расширяет.
— А где ж медведь-то? — спрашиваю я между прочим у дедушки Василия Семеновича, а он мнется, заливается, улыбается да подмиг мне делает:
— В лесочке, внучек, гуляет, тебя дожидает…
И тогда я встаю на ноги и — отродясь никогда не крестился, а тут перекрест себе сделал, сказал:
— И дождется…
Дед на меня опять же цыкнул:
— Дай только подрасти, а я уж ей потом…
А чего потом, я тогда так у дедушки и не понял.
Но ровно через год первую охотничью ошибку я все же исправил.