Более двух часов собаки гоняли рысь. Сначала она шла по низовьям, а как почувствовала настиг собак, взметнулась в кроны и притаилась. Но собаки и тут ее достали. Она, усталая, бойко зашагала по лесинам, все время поуркивая по-кошачьи сердито. От рысиного бега с лесин падал снег, летели шишки, сучья.
— Довольно! — сказал и выругался Сергей Панфилович. — Так каналья будет водить не одни сутки и все зря — не убьешь. Надо, сват-брат, к ночлегу выходить. Лес-то, сват-брат, зашумел — домой посылает.
Умрихин вынул из левого ствола патрон, приложил ствол к губам, понатужился. Раздался громкий звук, что поет рожок. На него прибежали собаки. Мы еще постояли с минуту и направились к условленному месту встречи со Степаном. Когда мы подошли туда, Козлова не было.
Ветер усиливался. Сначала мелко покачивались, позванивая иглой, елки и сосны, а потом бойко зашумели, что застонали. Начиналась поземка. В густом лесу она улавливалась только в прогалинах да на просеке. Среди кондового леса она пряталась. О себе давала знать только перезвоном снега, когда с лесин головные уборы зимы валились.
— Что, сват-брат, — обратился ко мне Умрихин, — Степан-то, может, уж к избушке подходит. Пойдем-ка и мы на ночлег.
Когда мы пришли в лесную избушку, Козлова и тут не было. Мы развели в каменке огонь, подвесили на таганцы два котелка с ключевой водой и в ожидании чаепития улеглись на нары. Собаки уже спали. Усталость все же сказалась. Сергей Панфилович быстро захрапел, сидя на стульчике, головой упершись в стену, а я лег на настил и тоже заснул. Спали мы крепко. Чайники давно вскипели, огонь в каменке стал потухать, а мы все еще с Умрихиным разные сны разглядывали. Проснулись, как по уговору, вместе. Поглядели друг на друга, старик с укором заметил:
— Что, сват-брат, проспали. Экое дело-то…
Потом и сам улыбнулся и стал расчесывать пальцами седую бородку. В дверь избушки кто-то постучал. Сергей Панфилович ответил:
— Входите.
Но входа не было, а в дверь кто-то скоблился, что крыса магазейная. Старик подошел и отпер дверь. В избушку влетел Рыдай — Степанова собака. Кобель зубами вцепился в полу умрихинского ватника и, упираясь задними ногами, тянул старика к выходу.
— Что, сват-брат, собака не зря озорует. Может, со Степкой и вправду что сочинилось. Лес — он и есть лес, осторожности требует. Что, брат любезный, пойдем поглядим, куда Рыдай побежит. Ежели потянет в суземок — пойдем, ежели к деревне повернет — вернемся в избушку.
Но как только мы вышли, Рыдай сразу же взял направление к Гремучей гряде, что упирается в большую Сотниковскую просеку. Мы встали на лыжи. Для всякого случая захватили с собой увязок десятимиллиметровой веревки, пошли за собакой. За нами выбежали Коротышка и Нерпа. Умрихин открыл дверь избушки, скомандовал:
— Коротышка, в запечник, Нерпа, под нары… Ну!!
Собаки послушно исчезли внутри избы.
Была уже глубокая ночь, и собака далеко от нас не убегала. Отбежит метров сто, сядет на задние лапы и скулит до нашего подхода. Так мы шли при мягком лунном свете, на морозном стукотке. Ветра не было, снег не перекатывался в увалы. В лесу ни шороха, ни шума. Мы шли медленно, прислушивались к лесу, к собачьему лаю. Старик все время водил головой, прикладывался к лесинам то правым, то левым ухом, что-то слушал, а потом гочкал так, аж трепетали сосны.
— Как есть, Степка в овражке. О, боже ж ты мой… Ежели на него тая рысь, что следы блинами, напала, припорола, сват-брат, Степку, как есть припорола.
Так разговаривая, прислушиваясь, шел Сергей Панфилович вперед к Гремучей гряде. Собачий лай, скулящий и неугомонный, все время висел над лесом.
Когда кончился овраг, начался хребет, крутизна, спад и снова подъем. Старик Умрихин хотя шел на лыжах легко, а стал останавливаться, сильно билось сердце, круто дышалось. Взяв с бегу крутой подъем, мы оба оказались на высоком хребте Гремучей сопки и сразу увидели Рыдая. Он сидел на снегу, поднял морду вверх и призывно выл. Старик Умрихин быстро скользнул в распад и прежде меня оказался около Рыдая.
Сергей Панфилович вскрикнул и сразу же стал снимать с себя ватник, а потом и белую ситцевую рубаху. В это время подошел я.
Козлов лежал на спине и сжимал горло у матерой рыси с полубурой, пятнистой спиной, с черными наконечниками ушей. Рысь лежала между ног, застыв в мертвой хватке. Она зубами впилась в левое плечо Степана. Передние лапы рыси обнимали Козлова ниже плеч, а задние были вытянуты вдоль туловища охотника. Все лицо у него было в крови, фуфайка изорвана в клочья, рибуши валялись на снегу, под елкой. Снег вокруг них и дальше, до самой овражной сосны был утоптан, забрызган кровью.
Сергей Панфилович снял рысь с груди Степана, осмотрел его, послушал сердце, облегченно проговорил:
— Колотится…
Потом обтер лицо Козлова своей нательной рубахой, щеки натер снегом. Мне приказал рубить лапнику и мастерить волокушу. Я нарубил хвои, связал пучками, а потом веревкой перехватил. Тем временем Степан в себя пришел. Стал пошевеливаться. Старик на него прикрикнул:
— Не ерепенься, сват-брат!