Я прикрыл плечи старика ватником, сердито на него прикрикнул:
— Так-то в могилевскую уйдешь!
Сергей Панфилович не рассердился. Со снега Степана поднял как малютку. На волокушу положил. Меня в корень упряжки поставил, заставил везти.
Через час Степан сидел в теплой избушке — ему полегчало. Он не стонал и не морщился, когда старик Умрихин делал ему капитальную перевязку и суровую очистку ран. Для такого случая у старика даже йодовая настойка оказалась. Все сотворил Сергей Панфилович по медицинской науке. После перевязки Степан чая горячего выпил, пару рюмок водки пропустил в желудок, закурил, повеселел, а о случившемся рассказал скупо:
— Зверя заметил в большой сосне. Туда его Рыдай загнал. Гляжу и вижу. Рысь то на меня, то на собаку глазищами хлюпает, урчит, как кот, шерсть вздыблена, то сожмется вся, то выпрямится. Ну, я не стерпел, да и хлесь из берданки, да, видно, заряд был мал иль плохо попал, рысь-то кряду бросилась да мне на грудь угодила.
И замолчал. Я спросил:
— А как же дальше?
Степан пожал плечами, несмело улыбнулся:
— А дальше неинтересно. Спасибо вам, что не дали мне в лесу сгинуть, замерзнуть…
— Вот, сват-брат, дела-то какие. С моими ногами еще не одну такую жизнь проживешь и все беготком да ходунком поторапливаться будешь, — говорил мне старый охотник, Сергей Панфилович Умрихин.
Родился он очень давно, а когда — сам точно не знал. По его подсчетам, сейчас ему в канун пасхи исполнилось девяносто восемь лет, а кто его знает, может быть, и больше.
— Книг о записи моего прибытия на сию землю нигде не сохранилось. Вот так и значусь я по всему Прионежью стогодовалым. Да и знать-то мое рождение было некому, да и незачем. Жизнь в ту пору была захолустная, корявая, что корка сухая, прожженная. Что лесина вековая, я корнями своими в Андомскую землю влез, и вот, сват-брат, от землицы меня не оторвешь, не подымешь.
Вырос Умрихин в Югозерском клину, что берет свое начало от Белоручейских низин. Маленькая деревушка Сойда приютилась в лесном бору, как седенькая старушка. Дома в деревне пятистенные, из всего леса срублены, а неопрятные, с коростинкой. Крыши на тех домах мхом обросли — обомшавели, да избы обтараканели. Тараканы не только в избе, а по летам и в крышах шумят. Дом Умрихина расположен на левой порядовке деревни. Он до сих пор стоит крепко из-за сосновых бревен, что в стенах лежат, из-за смолистости, хотя весь почернел да крыша заквасилась, что берестяная обутка в помойке. Живет теперь Сергей Панфилович в этом пятистенке один, в дружбе с лайками, Нерпой и Коротышкой.
— Нерпа, на поветь, Коротышка, в амбар! Живо! — едва подаст хозяин голос, как собаки тотчас выполняют его команду. А как они разойдутся, Умрихин непременно скажет: — Преумные животины.
Старик хотя и был в преклонном возрасте, но завсегда весел и подвижен. За всю свою жизнь он ни разу не был у фельдшера, а знахарок ненавидел, с богом супостатом был, дрался.
— Я, сват-брат, травушкой-муравушкой здоров. Сосновым запашком сытехонек, а ноги мои на охоте закалены, как в лучшем кузнечном горниле. Вот так я и живу на сей землице.
Мы вместе с ним распрягли коня, поставили во двор, в кормушку наложили клеверного сена, пошли чай распивать. После чая старик прохладился, потом из кармана штанин вынул резиновые игрушки, заговорил, улыбаясь:
— Это не просто игрушки, — он указал на кучку безделушек. — Это все приманки.
Он брал в руки одну игрушку за другой, нажимал, и она издавала писк. Дед приговаривал:
— Это, сват-брат, голос мышь-полевка подает, это подранок заяц-ревун, это настоящий кошачий разговор…
Вечером, как только в избах зажглись огни-светляки, Сергей Панфилович оделся, обратился ко мне:
— Ну, сват-брат, если поблизости лисьи стежки видал, то веди, попробуем новшество.
Мы взяли по ружью и вышли за околицу. Ночь была лунная, светлая. На небе горели звезды. Лес хотя и рисовался в сумеречном свете, а поля и полянки буквально искрились снежинками.
Я повел Умрихина через реку Андому в Заустеновские поля. Там было много оврагов, мелкие райки, бугорки. Накануне приезда Умрихина там я видел и лисью стежку.
Скоро мы пришли на место. Вокруг было много овражков, по краям которых рос густой черемушник. Я собрался сказать старику, что пора искать место засады, как он повернулся ко мне, тихо проговорил:
— Ты, сват-брат, оставайся у этого оврага, вон за тем кустом, — он показал рукой на ракиту. — Вот тебе пищик мыши-полевки. Нажимай не торопясь, согласуй передышки, спешка нужна только при ловле комаров. Пищи с чувством, не так громко, но и не очень чтобы очень. Приглядывайся да прислушивайся. Ежели лиса тут ходит — обязательно голос полевки проведает. Понял?
— Понял, — ответил я и собрался уходить в куст, когда старик остановил меня.
— Погляди, куда я пойду, а потом уж заседай. Это, сват-брат, надо для того, чтобы в ночи не заружиться, а то невзначай друг в друга пальнуть можем. Я пойду к опушке леса и там зайцем-подранком буду лисовина подразнивать.