«Так вот ты какая сообразительная», — думаю я и сразу же принимаю решение во что бы то ни стало перехитрить лису. В этот же день я ставлю крестовые силки, а у столбов устанавливаю клепцы. Закончив установку ловушек, я отправляюсь в деревню с надеждой, что утром лиса будет в моем рюкзаке. Но не так-то просто лису перехитрить.
Вот уже две недели, как я проверяю каждое утро поставленные ловушки, а результатов нет и нет. Лиса как будто узнала мои намерения и каждый день изменяла свой маршрут. Я переставлял ловушки на новые места, но все бесполезно. Лиса прошивала новые стежки, подбирала под проводами птицу. Рябчика, который упал прямо к клепцам, она не тронула.
Такая неудача тревожила меня, но я не отступался. Охотник и летчик принимают решение один раз и его выполняют. И вот вечерком, в канун рождества, я взял с собой мерзлой рыбы и с ней вышел на просеку. Подойдя к месту стежки лисы, я в середину между двух клепей рассыпал рыбицу. Рыба — это самый великий соблазн для лисицы.
Сделав все, как положено, с большой сторожкой, я ушел обратно в деревню. Рано утром вновь вышел на просеку. Было еще темно, когда я появился на тропе И то, что я увидел, встревожило меня. Рыба была съедена, вокруг снег примят, а лисицы не было. Присмотревшись внимательней, я обнаружил на снеговом покрове дорожку. Эта дорожка привела меня в густой можжевельник. В нем под кустом я нашел проказницу. Она была мертва.
— Гришка! — кричала женщина, одетая в цветное поношенное платье, вслед удаляющемуся козьему стаду. За стадом шагал подросток-пастух. На нем было простенькое матерчатое пальтишко, серое в клеточку, голубенькая панамка. Подросток был босиком. Часто понукая коз, он не оборачивался на окрик и не обращал ни малейшего внимания на то, что ему кричала женщина, а она все бежала за ним и часто-часто говорила, будто пела:
— Ты, паренек, поглядывай за стадом да козодоя, гляди-кась, не пускай к нему, а то опять он, проклятущий, всех коз выдоит.
Мальчик пожал плечами, закусил губу, промолчал, и только его длинный кнут взвизгнул, описывая дугу выше козьих голов.
— Гришка! Оглох, что ли? Возьми вот рогатку да при надобности стреканешь в козодоя. Гляди-кась, только в мою козу не угоди, она стельная и на той поре, что котиться. Слышь, паренек?
— Слышу, — отозвался Гриша и махнул кнутовищем хлыста, показывая обратную дорогу. — Не допущу.
Козьего пастуха Гришку я нашел в полдень у крутого ручейка, что серебряной проволокой опоясывает небольшой сосновый борок. Козы паслись у подножия борка, некоторые отдыхали, не переставая и во сне жевать. Я подошел к Гришке, тихо уселся рядом с ним. Он услыхал, погрозил мне рукой, прошептал:
— Тише. Гляди, как птица букашек ловит.
Все внимание мальчика было направлено к речному изгибу. Там и я заметил, как, искусно маневрируя, летала птица. То она кувыркалась в воздухе, переворачиваясь через крыло, то делала неповторимую мертвую петлю, то ныряла в воздухе, как самый хороший пловец, а потом уже переходила на зигзаги и восьмерки, сопровождаемые летной бочкой. Потом, как я заметил, она остановилась в воздухе и, точно на парашюте, шумя крылышками, стала спускаться к земле.
Мальчик-пастух был весь поглощен такой искусной игрой неизвестной ему птицы. У нее большой рот, маленький клюв, по краям рта торчат ряды длинных щетинок. И по всему птичьему полету, и по тому, как птица искусно ловила насекомых, я узнал в ней козодоя, того самого козодоя, о котором у нас в Прионежье говорят, что он коз выдаивает.
Так, наслаждаясь полетом птицы, мы долго сидели молча, и только тогда, когда козодой улетел, мальчик спросил:
— Как тую птичку зовут?
— Козодоем, — ответил я.
— Козодоем? — мальчик в удивлении раскрыл рот. — Козодой. Ох, боже ж ты мой, а я-то, дурак, думал, что бабы наши правду говорят.
— А чего они говорят? — спросил я.
— Да будто бы козодой коз доит.
— Ну, а что ж ты им сейчас ответишь?
Мальчик бросил рогатку в овражек подле речки, почесал в затылке и не без удовольствия ответил:
— А скажу им то, что козодоя видел сам. Козодой не коз доит, а насекомых ловит.
В начале октября мне довелось погулять в Варваркинских лесах, что простираются от берега Онежского озера до Пудожских пойм. Шел я не тореными дорожками, а по приметинам, оставленным моим отцом. От сучка, воткнутого в замшелый пень и наклоненного в сторону Огненного бора до махонького затеска на облезлой ольшине, а от нее по кольцам скрученной солнцем березовой бахтармы до великана муравейника. Дорога была не гладкая, но сухая. Со мной на пару шел охотник Никола Зародов, тот Зародов, который везде рассказывал, что кто мшонной каши не едал, тот леса не видал. Он не любил сидеть у костра, так как был уверен, что у костра добычи не высидишь. Парень был на ногу хлесток, не уставал, во всем понаровный и любознательный. Частенько он донимал меня спросами о том, почему поют птицы и кто их учитель, где гнездятся журавли и тому прочее.