— Ну как, Никола, еще не устали ноги? — спрашиваю я, когда мы перешагнули еловую чащу и уперлись в березник.
— Да нет, еще не устал, — отвечает он и старается шагать в лад с моими ногами.
Я замечаю, что он начинает путаться шагом, говорю:
— Вот, мил человек, как дойдем до спада, перешагнем Черный ручей с Мозолистой пяткой, тут сразу и покажется Дырявая обутка Залединской гари, а там много глухарят гнездится. Вот где поохотимся.
Обойдя большой падун непролазной еловой чащи, мы увидели речку Слауту. Остановились. Огляделись и под тощую елочку на мшанину сели на перекур.
Завертывая цигарку, Зародов спросил меня:
— А где же тут Мозолистая пятка с Дырявой обуткой?
Я посмотрел прямо перед собой в крутой распад и, протягивая руку, проговорил:
— Вот она, эта пятка, а за ней будет Дырявая обутка. Ты не смейся. Такие уж у нас тут обиходные названия стариками подобраны. Есть еще похлестче, да об них умолчу.
В это время Зародов круто схватил ружье, но я взял за цевье его ружье, положил подле себя, шепнул:
— Тоже вижу, что медведь прогуляться идет.
Медведь шел медленно, направляясь к ручью. Медведь был не велик, видно прибыльной. Шел спокойно и все время принюхивался к воздуху, не пахнет ли поживкой. Зародов толкнул меня в локоть рукой:
— Стреляй. Твоя удача.
Но я повертел головой, улыбаясь ответил:
— Удачи не будет. Стрелять не будем.
— Оба? — с удивлением спросил Зародов.
— Оба не будем.
— Почему? — встревожился Зародов.
— Нет лицензии.
Когда медведь вошел в речку и скрылся за густотой черемуховой поросли, Зародов, все еще смущенный, заговорил:
— Ну и терпение же у тебя, охотничек. На весь мир хватит. — Потом покачал головой и с упреком добавил: — Видеть зверя и не выстрелить! Как же так?
Я пожал плечами, улыбнулся.
— Бывает и так, — ответил я Зародову. — Хочешь стрелять, да совесть не велит. Здесь по всему ручью, да и дальше к Огненному бору, заповедник. Стрелять здесь не полагается. — Потом пояснил ему: — Медведь этот — муравейник. Такой зверь может днями разгуливать в коровьем стаде, а его не тронет. Любит он ковыряться в муравейниках, лакомиться около пней замшелых, там червячков разных ищет. Бывает, за ночь так исполосует кочки на пожнях, что боже ж ты мой, как добрый пахарь. Это он мышей оттуда достает.
Медведь напился студеной водицы, вышел на бережок и пошел себе снова в густую чащобу. Дойдя до черемушника, он остановился, повел носом, фыркнул, согнал стаю соек. Затараторила синица, бойчее застучал дятел на приречной ольшанине. Зафтюкал малиновый щур, застрекотала серо-бурая чечетка, бахвалясь своей красотой. «Цифи-пинь-пинь-трррр…» — заговорила на березе синица, всматриваясь под корневища березы. Я понял, что синица удивилась, что увидела под березкой живую гусеницу, и, быстро юркнув с ветки, схватила ее клювом. Закричала лазоревка: «Ти-ти-чу-лю-лю…» Забеспокоилась, полетела за синицей, стараясь у нее отнять гусеницу. Тут сразу же вспыхнула гаечка, раздаривая по всему лесу: «Ци-цигесссс». Но тут невесть откуда появилась черная птица, паря низко над землей, высматривая добычу, и сразу все стихло.
— Вот и все, — сказал я и повернулся к Зародову. — Пора и нам ноги разминать да тропу торить.
В тот год на наш колхозный телятничий двор два раза наведывались волки. Первый раз под утро, а второй в полночь. Попервоначалу волки телят считали, а потом выбили оконные рамы да телушку по кличке Побирушка зарезали и на волю вынесли и там пообедали. На второй раз в двери вбежали, телятницу, Манефу Крутую, чуть с ног не сбили, в сторону оттеснили, та завопила: «Кыш, кыш! Что за мышь!», а сама потом в обморок упала, а когда очухалась, волков и след простыл. В этот раз они увели с собой трех теленочков. Мужики затосковали, а председатель колхоза, Арсений Плужников, ко мне пришел и начал мне лекцию о волчьих повадках читать, да так скучно, все переврал и ни единого путного слова не сказал. Я тогда Плужникову и ответил:
— Коль по делу пришел — выкладывай, что и как и чем я могу быть колхозу полезен.
Понял Арсений, язык чесать перестал да мне отвечает:
— Волков надобно отучить от нашей деревни. Повадились, что парни к девкам на посиделки ходить, а сами норовят что-нибудь стащить. Правление колхоза вчера заседало и поручило тебе, Кирилл Манос, волков истребить. За каждого истребленного волка выделяем тебе ягненка.
— Добро, — тогда ответил я. — Волков истреблять пойду, но ягненка за них мне не надо. У меня свое стадо в хлеву стоит.
— Это уж как вам заблагорассудится, — сказал Арсений, губу покусал, лоб почесал, ноздрями по избе поводил да снова спросил: — Каким побытом их истреблять будешь? Может, стрихнину достать? Мы это можем в два счета обделать.
— Нет, не надо, — категорически отвечаю я. — Стрихнина в падаль насуешь — волка не обманешь, а себе работенки достанешь. Другим побытом буду охотиться.