И охотился я в ту пору за волками на приваду. Интересно было, а другим завидно. Через неделю я приволок к себе в избу двух матерых волков, а еще через день матку добыл. Шкуры сдал, получил приличную премию, продуктов, боеприпасов и тому прочее взял. Все это к себе в избу приволок. Решил отпуск от охоты взять. Сижу день, сижу другой, и вдруг такая скука без работы на меня насела, что спасу нет, невмоготу стало. Не могу ж я сидеть, в окошко глядеть да воробушков считать. Душа в работу просится, руки по ружью стоскнулись, а голова и ноги в лес навострились, команды ждут. Тут и Клава Смуглая, наша почтальонша, мне писульку из области принесла. В той писульке ясно обозначено, что охотнику деревни Слобода Кириллу Маносу за убийство трех волков разрешается отстрел первой половины лося. Значит, тоже премия. Премило. Почувствовал я в ту пору себя очень приятно, оделся потеплее — и айда в большие леса, на светлые поляночки, лосей искать. Где стога зеленого сена, где много осинника да березок, там и лосей много. На пути зашел к нашему председателю колхоза, показал областную писульку, он читает, а как прочитал — улыбнулся, заговорил:
— Хорошо получается, товарищ Манос, вот что значит взаимная выручка! Ты волков истребил, колхозное стадо спас от погибели, тебя за это в газете пропечатали, похвалили и даже разрешение на лося прислали. Проздравляю и благословляю. Ни пуха тебе, ни пера.
Я ушел с таким его благословением и в этот же день после обеда, в медосовской райке, около Саражи-реки, добыл первую половину лося. Не буду рассказывать, как я лося ухлопал, это не так уж интересно для вас, а вот какая после этого несусветица пошла, рассказать следует.
Убитого лося-самца я к себе в баню на щуплой кобыле привез. Отогрел его да освежевал. Попосля весь передок отрубил, да за спасибо в колхозную кладовую сдал, да кой-кого из соседей наделил тем мясом. Самому два окорока осталось, варить их почал. И в тот благодатный вечер над нашей деревней приятный запашок загулял и до заполья добрался. И надо ж такому случиться!
В то время по заполью к нашей деревне наш уполномоченный милиционер волокся. Почуял он лосиный запашок, почал носом водить, из какой избы тот запах валом валит. Но не мог определить, так как в каждой избе лосиные щи варились, а тетка Манефа, так та из ног холодец стряпала. Понюхал досыта того запаха участковый милиционер и к моим соседям в избу пошел, там спросил:
— Из чего щи варите?
А мои соседи непривычны врать. Сразу сказали, что щи варятся из лосятинки.
— А кто добыл того лося?
Ну, опять же ему и обсказали — мол, так и так, лось убит Маносом согласно областной лицензии. Милиционер было домой пошел, да в большой семье не без урода. Кто-то на меня накапал, замарать захотел. Через неделю меня в народный суд вызвали. По одной дорожке один снег ногами месили мои соседи, и никто из них не знал, зачем и почему их вызывают в суд. Осьмнадцать километров до Андомы пешими шли и все думали — за что такое наказанье? Никого не убивали, худым словом не обкладывали, ничего не воровали, ядреной матки не вспоминали ни дома, ни в обществе, а в суд вызывают.
В город заявились все скопом. Сам председатель колхоза, Арсений Плужников, и тот прикатил на своем трандулете. Собрались мы в зале заседания и поджидаем. Поперву судили за кражу, потом за мародерство, после за хулиганство. Приспела и моя очередь. Председатель суда вызывает мою фамилию, спрашивает:
— Защитника будете брать?
— На кой он, леший, защитник-то, что я, советские законы не знаю, что ли? Все законы правильные. Беззаконие наш суд не дозволит. Я же никакое преступление не совершил, чтоб меня защищать.
— Ладно, — говорит судья, — садись, дело покажет.
Я сел, мне судья говорит:
— Не туды, гражданин Манос, сел.
— А куда прикажете? — спрашиваю.
— Вон на ту скамеечку, — судья указывает мне рукой на подсудимую.
Я махнул рукой, подумал про себя: на подсудимую так на подсудимую, я преступления не совершал, у коров титьки не обрезал. Сел я, а судья стал читать обвинительное заключение о моем браконьерстве. Читал он долго, а я понял только одно слово, что я браконьер. Обидно мне стало. Хотел было с судьей ладом поговорить, да он меня первый стал спрашивать:
— Почему вы, гражданин Манос, убили не пол-лося, а целого лося? Вам же разрешено областью отстрел первой половины лося.
— Помилуйте, — отвечаю я судье. — Да где ж это видано, чтоб в наших лесах пол-лося прогуливалось?
Весь зал, что слушал мое дело, засмеялся, да так громко, что судья колокольчиком побрякал, строго сказал:
— Прошу исполнять тишину и порядок.
И опять меня спрашивает:
— Того я не знаю, живет ли у вас в лесу пол-лося, а вам из области разрешен отстрел только пол-лося. Так как же, гражданин Манос, признаете себя виновным в браконьерстве?
— Нет, — отвечаю я громко. — Не признаю и не могу признать, так как я убил первую половину лося согласно лицензии. В ней черным по белому так и обозначено.
Судья перебивает меня: