Мы всё бросили, побежали в угол полянки, где уже поднялся истошный коровий рев. Коровы сгрудились в кучу, мычали, рыкали, хвосты подняли, рогами землю рыли. Пастух Иван про ружье забыл, с трубой на плече впереди всех бежит, дышит тяжело, с хрипотцой.
— У-го-го! У-го-го! Смелее, братцы, бегите! Озорует зверь! Мне опять головоческа от мужиков, не углядел… — кричал, сопел Иван Проняков и все бежал, а как прибежал в гущу коровьего стада и с полного разбега, ничего не соображая, приблизился к медведю, и почал его своей берестяной трубой по голове бить, да так, что лыко распустилось.
Медведь в обеих лапах держал годовалую нетель Васьки Ястреба, а как почуял удары, повернулся, корову выпустил и Ивана хватил, да так, что у него из носу кровь побежала. Несдобровать бы Ивану, помял бы его медведь крепко, но тут за него вступился бык сельского земельного уполномоченного Трошенкова. Бык был увесистый, упитанный, с большими прямыми рогами. Он загнул верхнюю губу, заревел и, опустив голову, с яростью бросился на медведя.
Увидев кровь на лице у пастуха, подпаски метнулись кто куда. Васька Ястреб залез в высокую ель и там плакал во всю мочь. Зойка сидела на крыше зимника и вся дрожала, я лежал на сеновале и тоже, плача, наблюдал, как бык дрался с медведем.
Вот медведь нанес быку удар передней правой лапой, но бык ловко отвернулся и с глухим ревом бросился на врага, но тоже промахнулся, проскочив мимо медведя. Медведь встал на задние лапы во весь рост и с каким-то свистом и шипением пошел на быка, размахивая обеими передними лапами. Бык не уступил и с ревом шел навстречу зверю. Отворачивать ни один не думал. Сошлись, почитай, рядом, бык весь ощетинился, медведь выпрямился, а глаза у обоих горят. Бык ревет, медведь рычит — жутко слушать. Тут медведь изловчился и полоснул быка по правому боку. Бык взревел, замотал головой и попер прямо на медведя, так что прижал его к кустам ольшаника. Медведь стал отступать, пятясь задом и увертываясь от бычьих рогов.
В это время кто-то с перепугу закричал благим матом:
— Ура! Наша берет! Ура! Дядя Степа с ружжом бежит, а за ним Васькин отец с рогатиной! Ура! Лупцовать будут!
Видя поддержку, мы повскакали с сеновалов, вышли из укрытий, с неистовыми криками бросились за бегущими на медведя мужиками. Но все мы напрасно торопились. Бык изловчился, приподнялся на дыбы и прижал медведя к серому камню, вонзив ему в брюхо свои острые, крутые рога. Так он продержал его на рогах минут пять, потом освободил их, мотнул головой, как бы сказывая: «С этим покончено», и пошел прочь.
Я подбежал к медведю. Он лежал мертвым. Васькин отец, наступая на пастуха, кричал на него:
— Ружжо у тебя аль бабье помело?
— Кочерга, — вмешался в разговор дядя Степа. — Если б у него было ружжо, стрелял бы… а? Разнехристь экий! Скормил телку медведю. Теперь кланяйся быку…
Пастух самоотверженно выдержал ругань, молча поклонился мужикам и, не сказав ни прощайте, ни до свиданья, пошел в деревню. А мужики наши в тот год наняли другого пастуха. Иван не явился.
Но и мы пареной картошки тоже не поели.
Привязались как-то ко мне руководящие работники тутошнего леспромхоза. Своди да своди их на охоту. Я по своему характеру не мог отказать и пригласил их в выходной день в большие Варваркинские леса, что повыше заповедника.
Рано утром вся почтенная охотничья братия подъехала к моему домику на маленьком козлике. Тут был сам директор леспромхоза Хрустов, с ним инженер Снежков да лесничий Вологов. Все они были одеты по-заправскому и походили на стоящих, добрых охотников.
Кое-как мы впихались в нутро козлика. Едва тронулись с места, как лесничий Вологов завопил:
— Эй, охотнички! Собак-то позабыли! Эй, шофер! Делай остановку!
Больше получаса было потрачено на поиски собак. Вологов, так тот круто разыскал своего кобеля Дергача, а вот Снежкову пришлось побегать. Свою Белиберду, упитанную и вислоухую, темно-пепельной шерсти собачонку, он нашел на чужом подворье у сторожа лесопилки. Там на задворках сторожки Белиберда доедала дохлого козленка. Огрев несколько раз собаку, Снежков взял ее на сворку и с остервенением впихнул в машину. Семейка прибавилась. В кузовке сидеть стало тесно, попахивало собачиной.
Езда по узкой дорожке в лесу была качкой в море. Вилась она по косогорам, по бугоркам, и машина ныряла и качалась, что дитячья зыбка. Получше стало, когда мы выскочили за колхозные поля и полянки и вклинились в лесные угодья. Тут я велел остановить машину и первым вылез из кузова. Следом за мной потные, что в бане выпаренные, вышли Хрустов и Снежков.
Собаки заохотились и рвались с поводков в лес, но их пока хозяева не отпускали.
Машину оставили в перелеске около вырубки, а охотничья компания направилась прямо по чапыжнику в государственные леса, на просеку, которая должна была привести нас к Варваркинским ключам.