Молча прошли колхозные лесные угодья. Никому не хотелось разговаривать. Грустную картину представлял собой лес — поваленный, не убранный, изувеченный неумельцами лесного хозяйства. На колхозных вырубках, одиноко раскиданные друг от друга, стояли сосны-великаны и мыкали горе. Там, где была рубка, места были так захламлены сучьями, вершинками, валежником, что приходилось их обходить. Поряду с вырубленными кварталами виднелась гарь. Она тянулась на несколько километров широким коридором, и была черна там земля, как осенняя ночь. Летний пожар прополосовал всю эту лесную ширь и оставил позади себя обгорелые пни да груды почерневшего от дождепадов пепла. Оглядывая все это, я думал, что вряд ли в этих местах снова появится лес и земля наденет на себя зеленую шубейку.
Минуя колхозные угодья, мы вышли в березник, который окаймлял большой лог. Закурили, перекинулись незначительными словцами о худых дорогах, о хорошей погоде и пошли дальше.
Спустившись в лощину к распаду ручья, мы остановились посовещаться, как лучше облазить весь березник. Мы надеялись, что тут должны быть зайчата. Я посоветовал охотникам перешагнуть врассыпную эту райку, и если собаки не поднимут косого, то идти прямо к ляговинам Варваркинских ключей и покружиться вокруг бочагов.
И только мы хотели расходиться, чтобы прошуметь райкой, как в это время Дергач крякнул и залился непомерным лаем. Тот лай трескотком пошел по всему полесью. Следом за Дергачем негромко залаяла Белиберда и понесла свой тонкий голосок подле опушки райки. Охотники мигом разбежались и встали вокруг березника. Боясь заружиться, я отошел от них на почтительное расстояние и вышел на пригорок в березниковую молодь, зная, что именно здесь побежит заяц, скрываясь от собак.
Вологов стоял у ручья. Ему не терпелось скорей увидеть зайца и бабахнуть из тулки. Стрелять он мог и на дальнем перешейке, тут у него не было промахов. Случилось один раз Вологову убить зайца за восемьдесят метров, долго после этого хвастался:
— Вот как надо стрелять…
Но на этот раз ему не повезло. Заяц, как на грех, на него ни разу не выходил. Он крутился около Снежкова и Хрустова. Но и те, как видно, его не видели. Зайца скрывал чапыжник, который разросся у опушки леса. Наконец Вологов не выдержал, бросился наперерез собачьему гону. Бежал, как видно, бойко. Я видел, как он, ударившись головой об осину, упал и выругался:
— Не на ту ногу встал. Не везет мне сегодня.
Проговорил и поднялся. В это самое время он увидел прямо перед собой зайца. Серяк, очевидно, заметил Вологова, оторопел и сначала растерялся, а потом встал перед ним на задние лапки и захлопал ушами, будто подсказывая Вологову, чтобы тот стрелял. Но лесничий не стрелял, стрелять ему было не из чего. Его верная тулочка во время бега по чапыжнику попала между двух лесин, и он сам же ее согнул кочергой.
— Смех-то какой, господи, — шептал Вологов, суя стволину между лесин, чтобы выправить ружье. Но разве тульская сталь мягка? Согнуть ее Вологов согнул сгоряча в погоне за зайцем, а вот разогнуть не мог. Как он ни бился, а силы у него не хватало. Заяц вторично пробежал поряду с Вологовым, как будто насмехаясь над ним, и вскоре пришел на меня. Я выстрелил, не торопясь поднял зайца за задние лапы, закричал:
— Есть поле!
Взял зайца и пошел на голос Снежкова и Хрустова и тут набрел на Вологова. Он сидел под осинкой и ругал себя, не преминув при этом вспомнить всех дедов и прадедов.
— Чего ж так брехаешь? — спросил я у него.
Вологов встал, отдышался и как будто стал мягче:
— Да вот ружье, тулочку свою, кочергой сделал. Подсоби, братец ты мой, ее выправить. Страсть как не люблю спозаранку с охоты возвращаться.
— Дорогу торят ногами, а не ружьем, — заметил я ему и помог кое-как выправить тулку. Вологов умиленно хихикнул, крикнул Снежкову:
— Давай, братан, продухт, который покрепче. На крови нужно горло прополоскать.
Пока Хрустов развязывал рюкзак, доставал вино, Снежков выстрелил. Большая сова упала прямо к моим ногам. Я поднял ее. И мертвая она была красива. Большие крылья, мягкая одежонка с серыми бусинками. А глаза? Они были открыты. Из совиных глаз выкатилась чистая слеза. Я не стерпел и, повернувшись к Снежкову, попенял на него:
— У тебя не охотничья совесть, товарищ Снежков. Какой тебе прок от совы?
— Развлечение, — гордо ответил Снежков. — На лету бил, вот и тоже стал с полем.
— Не с полем, а с горем. Ты помогаешь мышам совать нос в колхозное жито.
Дальше разговор не клеился. Чтобы развеять неприятное отчуждение, я посоветовал сделать привал на обед.
Отойдя метров семьсот, мы наткнулись на чистый ключ и, разложив огонь, стали навешивать на таганчик чайник. Пока грелся кипяток, разговоров тоже не было. Все были в каком-то непонятном настроении. Снежков замкнут. Хрустов про себя посвистывал. Вологов сидел насупившись. Когда кипяток согрелся и суп из мясных консервов сварился, я подал команду:
— Равнение на котелок, кто ложку с собой приволок. У кого нет ложки, пусть хлебает долбенкой иль березовой плетенкой!