— Держи карман шире. У него ребятишки, а у меня начальство. Не могу же я оставить без икорки, ежели прибудут на гостины. Начальство, оно и есть начальство. Рыбнадзоровское начальство еще с весны заказало сготовить для них икорки. Не всякому мой товар дается, не даром продается.
И суд удалился на совещание. Зал снова вздохнул, заперешептывался, на Менька серьезные взгляды стал бросать, что из рогаток стрелять. Потом народ от него отвернулся, а Менек сидит один на переднем крае и семечки шелушит. Ему хоть бы что. Он верил в силу красной рыбицы, но ошибся. Народ — не рыба, не коптится, не солится.
Приговор Клюшкин читал стоя:
— «Товарищеский суд колхоза «Красный рыбак» некомпетентен выносить приговор за злодеяния рыбнадзора Фарисея Кирьяновича Менька. Товарищеский суд постановляет: дело о браконьерстве Менька передать в народный суд пятого участка…»
Зал рукоплескал. Менек мычал и часто сморкался, а потом встал и во всеуслышание заявил:
— С меня что с гуся вода. У меня брат в юристах сидит — оправдает.
Но и братан-юрист не помог. Через месяц Менек ушел в город на суд, да оттуда так и не вернулся. Говорят, что тот суд приговорил Менька к высылке из пределов заповедника на два года.
И хорошо.
В деревне Гридино, где я провел свое детство, у меня был дружок, Васька Ястребов. Дом Васьки Ястреба стоял в первой порядовке деревни почти у самой реки Вожеги, так что отец Васьки, Никита Парфеныч, часто бахвалился:
— Зачем нам с Васькой на рыбалку ходить. Отвори окошко — и знай закидывай лесу, а рыба тут как тут…
Но рыбы тут как тут, конечно, не было, и мы всегда над Васькой смеялись:
— Рыбку из окошка удишь, а горошек с картошкой варишь.
В деревне Ваську все звали Ястребом, однако он нисколечко не был похож на бойкую и хитрую птицу — ястреба. Васька был малоподвижен, толстоват, нос что бабья кнопка, волосы в кудрях и все белые, руки длинные не по росту, но слабые. Говорят у нас, что Васька такой удался потому, что отец и мать его на белых лепешках выкормили да яйцами из-под кур заправили. Васька был малоразговорчив и упрям — на чем захочет, обязательно настоит. Но вся беда в том, что его не всегда отпускали с нами в поле на рыбалку. Часто с плачем отпрашивался у отца сходить с нами в ночное иль по осеням в загонье коров пасти.
У меня же было совсем иное дело. Я рос без отца, и вся власть надо мной принадлежала дедушке Василию Семеновичу. Дед был у меня настоящий, геройский. Он пешком прошел из деревни до Севастополя. Там был в подчинении Льва Толстого. За сражения под Инкерманом, да на четвертом бастионе, дедушка получил все четыре георгиевских креста. Берег их, часто рассказывал, как получил, но потом кресты зарыл в землю. Так было нужно. Иначе бы не миновать высылки. Я запомнил деда ласковым, добродушным, с его бульбовскими усами, с толстовской бородой, которая закрывала его грудь. Любил дед землю, работу, детишек и свою родину, но с попом был в неладах. Бога, черта, дьявола и иже с ними не любил, да и не верил в эти сказки. До меня дедушка был добр. Он не разрешал мне своевольничать, но всегда отпускал в лес на охоту, на рыбалку. Поэтому я, независимый ни от кого, больше находился в лесных дорогах, ночевал у лесных костров и полюбил с детства лес всем сердцем.
В этот памятный день, под вечер, Васька Ястреб прибежал ко мне впопыхах. Я колол дровишки для бани. Он еще издалека закричал:
— Друг Мишка, мне назавтра фортуна вышла. Вместе едем в гурт коней да коров пасти! Лес облазим!
Я внимательно оглядел Ваську и увидел его всего сияющего, счастливого и тогда предложил ему:
— Картохи бери больше. Будем парить в камнях картоху, знаешь?
— Нет.
— Тогда, когда будем парить, сам увидишь, рассказывать нечего.
— Угу.
Васька убежал, подпрыгивая от радости.
Осень в тот год была дождливая, но теплая. Днем погода часто менялась. То заморосит мелкий дождик, точно кто сеет его ситом, то выглянет солнце, обогреет землю, а потом снова сумеречность, дождь. Пригнали мы скот и коней на большую полянку с горушкой посередке, а на той горушке красивая березовая райка, и на самом пупышке три большие сосны росли. Под теми соснами развели большой костер, насобирали с полос каменных плиточек, уложили в костер для нагрева, стали яму под картошку палками рыть. Пастух, Иван Проняков, новую берестяную трубу в воде отмачивал, чтобы лучше трубила, да на нас поглядывал, подшучивал:
— Вы испекете картоху, а я ее съем, как тая баба-яга.
Ребятишки, что поменьше нас с Васькой, хмурились, картошку себе в пестерики ссыпали, на пастуха поглядывали, а пастух нос свой с синей прожилинкой приглаживал, хитро улыбался да усы казацкие пожевывал. Когда жевал Иван Проняков усы, от удовольствия сопел и крякал. Труба его, новая, берестяная, наполненная водой, у сосны постаивала, а пастух на нее поглядывал и любовался.
Каменные плиты нагрелись на огне, и мы стали готовить яму для обкладывания ее плитами, а потом на плиты сыпать картошку. Засыпать землей не успели, как чей-то зычный голос заорал на всю полянку:
— Медведь корову дерет! Эге-гей! Медведь корову режет!